Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

Омилия не успела ничего ответить – между ними уже ставили новое блюдо с огромным осьминогом, разметавшим щупальца по горе мелко колотого, окрашенного соком ягод льда.

Отцовские комнаты выглядели ещё богаче тех, что предоставили ей, неприлично богато. Лепнина на потолке искрилась золотом и алыми камнями, сиреневые воды струились в тонких каналах у самых стен, дно фонтана посреди комнаты было устлано грудами жемчуга, и между розовыми и лиловыми подводными цветами били хвостами редкие рыбы.

Омилия покосилась на рыб с новым подозрением. Интересно, как именно императрица и её двор слушают, о чём говорят высокие гости?

Кажется, отец об этом не слишком задумывался.

– Ну что, дочь? – спросил он, знаком приглашая её сесть напротив в одно из обитых драгоценной парчой кресел. – Как прошёл ужин? Императрица говорила с тобой?

– Только немного – о своём сыне. Сказала, если мы поженимся, подарим ей четверых внуков.

Отец выглядел смущённым.

– Ты и сама понимаешь, Омилия, разговоров об этом не избежать. Но, я уверен, у нас впереди ещё достаточно времени, чтобы принять решение. Год, может быть, даже два… Спешить некуда. Но поддерживать интерес в тех, кто… заинтересован, может быть полезно.

«Могу ли я рассчитывать и на другие поездки, отец?»

– Ну, об этом в другой раз. Сейчас важнее другое. Ты побывала на совете. Что думаешь?

Омилия помедлила. Сейчас нужно быть осторожной, очень осторожной.

– Спасибо, что пригласил меня. Для меня это много значит – присутствовать при таких важных разговорах, там, где вершатся судьбы…

Он махнул рукой, но Омилия видела – ему приятно.

– Прибереги лесть для Кораделы. Я пригласил тебя, потому что ты моя дочь. Ты Химмельн. Я хочу, чтобы ты видела, какой мир я мечтаю создать… Ведь его будущее зависит и от твоих решений. Итак, что ты думаешь – на самом деле?

Она снова уставилась на рыб – одна из них, с синими полосками на глянцевом боку, повернулась к ним золотистым выпуклым глазом.

Чего именно ждёт отец? Хочет, чтобы она его поддержала? Или проверяет, разглядела ли она расставленные императрицей ловушки?

Там, в южном святилище, он выглядел убаюканным словами – но что, если всё это было только театром, попыткой усыпить бдительность хозяев?

Владетель ждал – и Омилия решилась.

– Картина будущего, которую рисует императрица, прекрасна, – сказала она. – Всё время, сидя там, я думала о том, чего могла бы достичь Кьертания за счёт этих новых технологий… Соединение магии тейна с препаратами здесь, кажется, позволяет творить удивительные вещи.

Отец кивнул с одобрением, и Омилия продолжила:

– Мой вуан-фор не так хорош, как хотелось бы… но я поняла, что магию мы получим, только когда императрица одержит победу в своей войне, верно?

Владетель кивнул:

– В общем, да. Но это не займёт много времени – с помощью препаратов. Когда Вуан-Фо захватит часть Алой пустыни, достаточную для того, чтобы повысить выработку тейна, мы получим своё. Это выгодное вложение, Омилия. На кону – новая, улучшенная Кьертания…

– За счёт жизней множества рамашцев. К оружию, которым их убьют, будем причастны и мы тоже.

Отец не разозлился – только пожал плечами.

– С нами или без нас – вуанфорцы и рамашцы продолжат гибнуть. Войны за Алую пустыню идут веками.

– Я читала, что Вуан-Фо, как и Рамаш, не раз нарушал договорённости о золотой границе, – осторожно произнесла Омилия.

Владетель слегка нахмурился.

– Такова война, Омилия. Люди сочиняют для неё правила и законы – но, когда доходит до дела, в ход идут любые средства, пока одна из сторон не готова сдаться. Проклятие нашего континента – ещё и его благо. По крайней мере, мы от войны избавлены. Молодые люди, которые становятся калеками…

Омилия подумала об Унельме – о тёмных пятнах у его разъёма, которые она заметила в прошлый раз; о том, как он зашипел, когда она случайно коснулась их, – и сразу вслед за тем широко улыбнулся.

– Не ищи решение, которое будет этичным, ты его не найдёшь, – сказал отец неожиданно мягко. – Такова политика. Настоящая политика – а не замкнутость на самих себе, которая понравилась бы твоей матери. О да, вот мир, которого она желает, – чистый, белый мир, в котором все будут воздавать бесконечную хвалу Миру, Душе и ей в придачу – и каждый будет знать своё место. Будь её воля – рекрутами становились бы уже в десять лет, да что там – препараторы рождались бы и умирали на службе. Ты ведь не думаешь, что лучше губить своих людей, чем чужих? А с помощью магии мы могли бы здорово облегчить препараторам жизнь. – Он рассеянно взял со столика золотые часы, инкрустированные жемчугом, повертел в руках. – Реальная жизнь и этика несовместимы, дочь, вот в чём дело. Однажды ты неизбежно это поймёшь, как понимают все разумные люди… В твоих интересах понять это как можно раньше, прежде чем вступишь в большую игру. Кто-то всегда будет страдать, голодать, погибать… А ответственность за это будет лежать на наших плечах – если, конечно, мы хотим привести Кьертанию к большему величию.

– Величию, – пробормотала Омилия.

Это слово – «величие» – было похоже на идеально круглую жемчужину, вместо винограда попавшуюся на зуб. Ни аромата, ни вкуса – только драгоценный холод и равнодушная твёрдость.

Всё детство Омилия изо дня в день слышала о великой Кьертании – от матери, учителей и наставников, диннов на приёмах и балах… И вот теперь оказывалось, что всё это величие было, значит, недостаточным. Жажда величия неутолима. И её отец, и мать – оба по-своему алчут его, и оба – каждый на свой лад – готовы приносить ему новые и новые жертвы.

– Так что же, Омилия? Отставим в сторону вопросы этики – хотя бы на время… Что ты думаешь – на самом деле?

В комнате вдруг стало очень тихо, как будто замерло движение воды в фонтане и каналах, и даже рыбы казались заинтересованными – особенно та, с золотым глазком.

Омилия почувствовала, что очень устала, – сказывался день, проведённый в чинной неподвижности… Сказывались годы, проведённые в изобретении лжи.

– Мне кажется, императрица сделает всё, чтобы не делиться магией ни с кем… как можно дольше, – просто сказала она. Уголок губ владетеля дёрнулся. – Она готова отдавать нам то, что ей ничего не стоит, а про остальное не говорит ничего конкретного, разве нет? Я думаю, мы не можем полагаться на одни слова, если…

– «Мы»? – Его голос звучал холодно. –