"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Меня зовут Айра.

Вот теперь пауза случилась. Не заготовленная — у заготовленных был размер, а у этой не было. Он беззвучно, одними губами, повторил. Примерил. Так пробуют, не обожжёт ли.

Потом вслух:

— Айра.

Имя, которое годами не звучало нигде, прозвучало в кабинете, между маятником и стопкой бумаг, — и ничего не сломалось. Наоборот: что-то, годами стоявшее криво, перестало быть кривым.

— Ивар, — попробовала она в ответ. Впервые — вслух, не через дверь, не в списках, не в чужой реплике.

Имя было короткое и тяжёлое. Без сдачи.

Он поднялся из-за стола. Обошёл — без спешки, как делал всё, — и протянул руку. Не так, как подают даме. Так, как закрывают сделку.

— По рукам.

Айра вложила ладонь.

— Кстати, я всё это время звала вас И. Дейн. Да. С точкой после И. И ещё...

Её выключило из собственного шума.

Гул её крови — вечный, как рынок за стеной, — не стих, а снялся с места разом, как снимается к ночи торговый ряд: только что стоял, и вот пусто, подметено, просторно, и никуда не нужно идти. Четвёртый раз за зиму. Она считала — теперь уже не скрываясь.

Пахло грозой. Близкой, июльской — а за окном лежал снег, и мороз вязал на стёклах своё.

Сделку закрывают в один такт. Этот тянулся третий, и ни один из двоих не разжимал руки.

— В архивах Дейнов это называется резонансом.

— Плохое слово.

— Есть второе. — Он отпустил её ладонь — аккуратно, как ставят на место хрупкое. — Я его не произнесу. У меня нет права.

Переспрашивать она не стала. У неё самой были слова, которые она не тратила годами, — кто-кто, а она знала этой монете цену.

— Что мы делаем, если у нас получится? — спросил он.

Про что это было — про дело, про фору, про них двоих, — он не уточнил. Нарочно.

— Не сейчас, — сказала Айра.

Его слово. Из чулана, из той ночи — она хранила его при себе, как хранят одолженное: чтобы вернуть в лучшем виде, чем брала. У него дрогнули губы — не улыбка, черновик улыбки.

— Принято.

Айра встала. У двери задержалась — не для колкости: колкости у неё имелись, целый запас, и все могли подождать.

— Сегодня я скажу своим. То же самое, теми же словами.

— Знаю.

— Откуда?!

— Предполагал, — поправился ректор. — С высокой степенью уверенности.

— Когда-нибудь я принесу вам новость, которой вы не знали. И потребую за неё отдельную графу.

— Сегодня принесли. — Он вернулся за стол, к своим стопкам, и закончил уже в бумаги, не подняв головы: — Две. Доброй ночи, Айра. Явка засчитана.

Лекарская ночью стояла тёплая и полутёмная — одна лампа у дальней стены, запах трав, спирта и чего-то печёного, пронесённого сюда вопреки всем журналам. У дверей ждал Брек.

— Лекарь? — спросила Айра.

— У стражника с обмороженным ухом снова ухо. — Брек и бровью не повёл. — Я проследил, чтобы жалоба дошла в самой развёрнутой форме. У лекаря час работы. У вас — час разговора.

Верена он остановил на пороге жестом, каким останавливают подводы.

— Сдай.

— Это перо!

— Вот именно.

Верен сдал перо, запасное перо и огрызок грифеля из-за уха, а под конец тяжело вздохнул и выдал ещё маленький уголёк, припрятанный в сапоге — Брек принимал всё это, как разоружают опасного противника, — и вошёл в палату налегке, чуть покачиваясь, будто вместе с пером с него сняли и балласт. Руки без пера не знали, куда себя деть. Он сложил их на коленях и стал похож на собственный памятник.

Сам Брек не вошёл — притворил за Вереном дверь и остался с той стороны. Вопросов он не задавал никогда, а сегодня — особенно старательно.

Тай полусидела в подушках, обеими ладонями обняв кружку. Серак — на соседней койке, приподнятый, с лицом человека, которому запретили спорить и который копит. У его ног, прикинувшись свёрнутым одеялом, грелось сбежавшее из коридоров плетение-грелка: лекарь выселял его трижды, оно возвращалось и с каждым разом притворялось убедительнее. Серак его не выдавал. У них был уговор двух сущностей, которым больше нельзя работать.

Айра села на табурет между койками — так, чтобы видеть всех и дверь.

— Я пришла с двумя вещами. Обе долго лежали. Обе ваши по праву.

— Погоди. — Верен зажмурился, вдохнул и растопырил пустые ладони. — Всё. Я готов. Смотрите: я это не записываю.

— Ценю.

— Это стоит ценить. Вы не представляете, чего мне это стоит.

— Первое. — Айра обвела их взглядом. — Вы всю зиму видели, что я умею. Следы, которых нет. Свет, которого нет. Темноту, которая мне не помеха. У этого есть имя — из тех списков, за которые вешают. Ночная кровь.

Стало тихо. Грелка в ногах Серака на всякий случай притворилась мёртвым одеялом.

— Знаю, — сказала Тай.

— Ты не можешь знать. Я никому…

— Ты мне сама сказала. Без слов, вот здесь. — Тай похлопала ладонью по одеялу. — Ночь у тебя внутри. Хорошая. А как её зовут писари — это пусть у писарей голова болит. «Ночь» короче. Экономнее.

— Дальше — второе. — Вот тут у Айры впервые за вечер сел голос, и она не стала его поднимать. — Имя «Ренн Сол» — не моё. Настоящий Ренн Сол умер прошлым летом, в Лиар-у-Реки. Имя — его. Знак — его. И жизнь, которую я живу, — выходит, тоже его. По случаю, который когда-нибудь расскажу целиком. Меня зовут Айра.

— Я и это не записываю, — прошептал Верен. — Если кому интересно.

— Айра, — повторила Тай. Так, как повторяют давно выученное.

Серак покосился на неё.

— Ты знала.

— Мне доверили раньше. — Тай отпила из кружки. — По очереди.

Серак молчал.

Он молчал так долго, что все успели это услышать. Потом повернул голову — повязка на виске съехала за день, и никто ему её не поправлял, потому что попробуй поправь, — и выговорил в потолок, без выражения:

— Ренн умер летом.

— Да.

— Бумагу я знаю. Наизусть. — Он помолчал. — Тогда кого я видел на балу?

Вопрос лёг посреди палаты, и обойти его было