"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

удивление. Что-то встало на место, до щелчка, как встаёт последняя буква в чужой подписи. Он откинулся на спинку стула и несколько секунд смотрел мимо неё — в стену, где у него, надо думать, висело всё это дело целиком, невидимое и выученное наизусть.

— Человек, у которого нет ключей, — проговорил он медленно, — и который носит бумаги во все двери. Я смотрел на него дважды. Оба раза выходило, что смотреть не на что.

— По спискам он чист. И должен быть чист: списки пишет он.

— Доказательства.

Слово упало голое, без нажима. Перо лежало справа и не двинулось.

— В лекарской, в шкафу кастелянши, живёт журнал. Три строки за зиму: составы из города, укрепляющие, под роспись. Все три — день в день: за мальчиком, за Клинком и за мной. А одна такая склянка стоит месяца лекарской службы.

— Роспись, — потребовал Никандр.

— Две буквы одной петлёй, хвост за край графы.

Он потянулся к перу — и не взял его.

— Петлю я видел. В трёх местах. Чья — не знал.

— Ею подписано всё, что выходит из деканской канцелярии.

— Зачем ему?

Вот ради этого и стоило приходить ночью.

— Ему платят не монетой. Монету прячут и с ней уезжают. А склянка пустеет к сроку — и надо снова кланяться.

Никандр очень медленно опустил руку на стол.

— Значит, у него кто-то есть.

— Есть. Имени не назову: оно не моё.

— Оставьте себе. — Он даже не поморщился. — Кошелёк.

— В попечительских бумагах есть строка: за услуги по розыску, город, уплачено сполна. Тот же фонд просился взять лекарскую часть под себя — со всеми, кто в ней служит и в неё возит. При всех, за чаем, с благодарностью академии. — Айра выдержала паузу. — Поводок, который у него уже есть, ему хотелось узаконить.

— И жетон, — сказал Никандр. — Двадцать девятый.

— Гостевой, выдан при въезде за писарем свиты. Писарь его не терял и не хватился. А кто подобрал — вопрос ко мне не по чину.

Одну монету я всё-таки подсунула фальшивую.

— Ведомость я прочёл раньше людей лорда. Дальше.

— Дальше — вещь.

Жестянка встала на стол. Негромко, всем своим весом, между тонкой папкой и сухим пером.

— Инструмент. Тот, что не оставляет следов. Мы сняли его этой зимой… с одного человека — живого, поэтому вы о нём не читали. — Айра подвинула банку на его половину. — Крышку без нужды не открывать, руками не брать. Я не осторожничаю, я предупреждаю.

Никандр не притронулся. Читал косую надпись — руку человека, который даже улику подписывает как имущество. Потом поднял глаза, и любезности в них не осталось ни капли.

— Вы понимаете, что вы мне сейчас отдали?

— Понимаю. Вещь, за которую вешают. — Айра выдержала взгляд. — Мы отдаём её вам.

— Почему не страже?

— Стража спросит, откуда она у нас.

— А я, по-вашему, не спрошу?

— Вы — нет. — Она чуть не улыбнулась. — У вас получается не спрашивать. Этому, я слышала, тоже учатся.

Никандр издал короткий звук — смех, короткий и отмеренный, как всегда, — и на этот раз убрать его не успел.

— Одно всё-таки спрошу. — Веселья в голосе не осталось. — Откуда она у вас — не спрашиваю. Но в бумаге должно стоять, кто её нашёл. Иначе это не улика, а слух, и на суде её вернут в песок.

Вот оно. Она ждала, где он возьмёт своё, — и всё равно не угадала места.

— Впишите меня.

— Адептка Сол. Первый курс, Тень. — Он смотрел ей в лицо и не жалел ни на волос. — Вас вызовут. Не сюда — в столицу. Вы встанете в зале, где будет сидеть человек, который зимой платил ловчим за девицу с приметами. И будете отвечать под своим именем.

Из двух моих имён под протокол годится только чужое.

— Впишите, — повторила она.

Никандр выдержал ещё такт — как выдерживают, надеясь, что передумают, — и придвинул жестянку к себе. Тесёмки на папке разошлись легко, ни разу не завязывавшиеся всерьёз. Внутри было пусто.

— Лист. — Он протянул руку. — У вас ведь есть лист. Люди, которые приходят ночью с готовым делом, приходят с листом.

Чистовик Верена лёг в папку — единственный в ней лист, исписанный почерком, у которого было своё понятие о вечности. Никандр посмотрел на строки, потом на неё.

— Кто это писал?

— Человек, который хотел, чтобы это прочитали. Больше не спрашивайте — не скажу.

Папка закрылась. Тонкая — она и с листом осталась тонкой, но лежала теперь иначе: как заряженная.

— Я знал, что этот лист существует, — проговорил Никандр, ни к кому. — Не знал только, у кого он лежит. А из этих стен ничего не выбьешь: здесь отдают только сами. Оставалось стать тем, кому отдают.

Он встал, прошёл к окну — два шага, кабинет больших прогулок не предполагал, — и постоял спиной, глядя в чёрный двор. Айра ждала. Молчать в чужую сторону она теперь тоже умела — столько, сколько нужно человеку, чтобы захотеть заговорить. У него было чему поучиться.

— Лежанка была хороша, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Особенно заначка. Две монеты.

— Одна — жадно. Три — враньё.

— Ещё бы. Сам так жил когда-то.

Ночь смотрела и на этой строке остановилась.

Не потому, что он солгал, — он не лгал. За словами лежало закрытое место, старое, с чужой болью, и заперто оно было не от неё, а вообще. Так запирают то, к чему хозяин сам не подходит.

Не полезу. У самой такой чулан.

— Комиссия увезла в столицу лучшую сказку этой зимы, — продолжил он, повернувшись, — и сказка выиграла нам несколько дней. Я сказал «нам», адептка. Я не оговариваюсь. Примите к сведению.

Айра не спросила ничего. По правилам той жизни, которой он когда-то жил, это была единственная вежливость, какую там принимали.

— Мне нужно время до утра, — продолжил он уже другим голосом, рабочим. — Журнал и петлю я должен увидеть глазами. Не потому, что не верю: меня будут спрашивать те, кто не верит никому, и отвечать им я привык своим зрением.

— Только не в канцелярию. Кастелянша обязана