"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— А Сераку нельзя спорить. Услышит план — не удержится. Расскажем утром, когда спорить будет не с чем.

— А я? — Тай отставила кружку. Голос у неё сделался деловой. — Меня посчитали, а куда поставили? Я встану, где скажешь. Хоть у дальнего выхода. Пусть только сунется — я его до весны отогревать буду.

— Тай.

— Что «Тай»? Я уже стою.

Она встала — разом, по-плацевому, отбросив одеяло, и даже успела сделать шаг. На втором её догнал собственный жар: качнуло, повело, и за спинку кровати она ухватилась обеими руками. Айра успела шагнуть к ней — и не понадобилась: Тай уже сидела на краю кровати и смотрела в пол. Потом протянула руку, и Айра вложила в неё кружку.

— Лежачий заговор, — выговорила Тай в кружку. Без обиды — с ненавистью к факту. — Ладно. Иди лови. Только слушай сюда.

Она подняла глаза, и весёлого в них не было.

— Без глупостей. — Она помолчала. — Утром я бы сказала это смешно. А сейчас как есть.

— Без глупостей, — согласилась Айра.

— И не буди меня, когда пойдёшь. Я буду притворяться, что сплю.

— Зачем?

— А затем. Увижу, как ты уходишь на дело без меня, — пойду следом. А так — я сплю. И совесть моя спит. — Тай улеглась обратно и подтянула одеяло до подбородка. — У нас с ней уговор.

Обёртку с чертежом Айра потом сожгла в печи: один их писаный план однажды уже прочитали.

Брека она нашла вечером, по дороге к ректору. Он стоял в нижнем переходе у парапета и глядел на закатный двор, как на строй. Айра встала рядом. Снизу тянуло морозом и ужином из столовой.

— Двое моих. — Брек повёл подбородком на двор. — Один встанет там, под окнами архива. Второй — внизу, на площадке дальней лестницы.

Точки — те же, что выбрала бы она, только ей на это ушло бы полдня. Хвалить его вслух она не стала: хвалить Брека — всё равно что хвалить зиму. Идёт себе и идёт.

— Трое. Третий — вы.

Брек качнулся на каблуках. У него это заменяло пожатие плеч.

— Список твой. — Он даже не повернулся. — Лестница моя.

— Начинаем в полночь.

— Мои встанут в половине. — Брек оттолкнулся от парапета и ушёл во двор — обойти точки до темноты.

Пока она шла к ректору, закат догорел. В приёмной было тепло и пусто, с мороза — жарко. За дверью кабинета поскрипывало перо. Второй раз скрипнуть ректор ему не дал: отложил, едва она вошла, — и больше не взял ни разу.

Он кивнул на стул:

— Докладывайте.

— Бумага дошла: разносил её сам Кеонис. Ночью он пойдёт в архив за разбором — забрать или сжечь. Там ждём мы: Верен, Брек, я.

Четвёртой фразой шёл Мат. Пятой ректор не попросил.

— Кто распускает шов?

— Я. До полуночи.

— Кто рядом с вами, пока вы у двери архива?

— Никто. Дальше — Брек.

Он сложил пальцы в замок.

Сейчас будет «плохо».

— Плохо. — И поверх её вдоха: — Поэтому от поворота галереи и до утра в тридцати шагах позади вас буду я.

С такими не спорят — такое только принимают. Ну или творят глупости, о которых потом жалеют.

Айра поднялась и задвинула стул аккуратнее, чем требовалось.

— Останьтесь.

Лампа на его столе горела вполсилы.

— Этой ночью вы идёте брать человека, который работает на охоту, — сказал ректор. — Прежде вам следует знать, под чьими правилами вы это делаете. — Он помолчал — коротко, без заготовки. — Дом Дейн — охотники на людей.

Сосчиталось само: окно — карниз за ним — дверь — приёмная за дверью. Два выхода, оба годных.

Сидел он, положив руки на стол, на виду, и молчал — давал досчитать.

— Досчитали?

— Два.

— Окно не советую. Карниз обледенел. Оттуда недавно свалился голубь.

— Привычка, — сказала Айра.

— Знаю. Поэтому и говорю сидя.

Она осталась стоять — но у стола, не у двери.

— Такой дом не закрывается, — продолжил он тем же голосом. — Дейнов учили с детства видеть такую кровь, как ваша, — ту, что Совет велит изымать. Узнавать её по повадке, по мелочам, которых человек сам за собой не знает. Этим Дом и служил: искал. Находил. Брал. Передавал.

— Передача на уточнение статуса. — Слова легли на стол, как чужие монеты. — Я читала эту строку. В старых бумагах, которых мне читать не полагалось.

— Значит, вы знаете, как это пишется.

— А как это было на самом деле?

— Никто не уточнял статусов. — Глаз он не отвёл. Голос он держал — так держат рану. — Уточнённых не бывает. Бывают переданные.

— Куда?

Ответил он не сразу, и пауза вышла не из заготовленных: просто молчание, в котором лампа тянула его тень через весь стол.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Я искал ответ — в записях рода его нет: Дейнам не сообщали. Собакам не докладывают, куда хозяин девает дичь, — собака должна гнать. Четыре поколения: ни один не знал. И ни один не спросил.

Тут бы вставить что-нибудь лёгкое. Не вставилось.

Он подправил фитиль. Света не прибавилось.

— У Дома был артефакт. Родовой, старше имени: камень в оправе. Его прикладывали к коже — и он запечатывал канал, которым кровь отдаёт дар. Наглухо. Человек жив, помнит всё. Зовёт нить — нить не приходит. Запечатанный. Так и брали таких, как вы: вся наука Дома — подойти на длину руки. — Он помедлил. — Вы со своей подругой — вы рассказывали — сделали обратное: дыру в её узоре закрыли, чтобы жар шёл. Камень закрывал, чтобы не шло ничего.

— Заплатка.

— Дому чинить в голову не приходило. Дом только запирал.

— Где он сейчас?

— В родовом хранилище лежит оправа. Пустая. Камень пропал давно — дольше, чем я живу.

Больше он про это не сказал, и Айра не спросила.

— Совет об этом не знает. Для Совета камень цел, а печать не разбирала, чья кровь: Дом мог запечатать любого из них. Потому с Домом Дейн считаются, потому он сидит в Совете и подписывает то, что подписывает. В день, когда