"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

слух, на ощупь и на злости, потому что воздуха ей по-прежнему не хватало: лёгкие драло, в глазах плавали зелёные пятна. Наверху уже горел свет: Верен, похоже, забыл, что нужно прятаться, и фонарь его светил, нисколько не стесняясь. Второй ярус встретил её этим светом, запахом пыли и голосом — не человеческим.

Проход между двумя рядами стеллажей перегораживала тележка Мортимера, гружённая с вечера, аккуратная, как алтарь. За тележкой ждал сам Мортимер — склонив голову набок, ниже, чем склоняют живые. Правая кисть у него была прихвачена к рукаву бечёвкой: своя, родная, но за триста лет службы привыкаешь страховать казённое. Глядя на замершего перед ним Кеониса, он ухнул. В упор. Задумчиво и гулко, как в бочку.

Для Мортимера всё было просто. По его архиву, среди его раскладки, ночью ходил посторонний. Порядок такого не предусматривал.

Кеонис ударил — тем, что у него ещё оставалось, и всем сразу. С пальцев сорвался узор, развернулся на лету, набрал рост и плоть — и встал перед Мортимером во весь проход тем, от чего живые бегут не разбирая дороги. Айра видела это, как видела всегда: насквозь. Сквозь страшное просвечивали швы — рваные, серые, перетянутые по живому. Он дошивал своё пугало прямо в полёте, последней ниткой, и на один вдох оно вышло почти красивым — как бывает красив мост за миг до обрушения.

Морок прошёл сквозь Мортимера — как дым сквозь решётку. Мёртвому морок не лжёт — мёртвому он просто не нужен.

Кеонис попятился — спиной, не глядя, от того, кто не побежал. Локоть зацепил тележку, и с раскладки сорвалась книга. Она хлопнулась об пол плашмя — звонко, как пощёчина.

Стало очень тихо.

Мортимер поглядел на упавшую книгу. Потом — на Кеониса. И начал разгибаться.

Разгибался он долго: триста лет сутулости выходили из него по одному позвонку, и над тележкой он поднялся в рост, какого у людей не бывает. В глазницах занялся могильный огонь. Губа поползла вверх, и клыки под ней росли на глазах. Бечёвка на правом рукаве лопнула с сухим щелчком.

Так. Про мозги — не придумывает.

Гирьку Кеонис всё-таки выдернул из-за пояса — смешную против такого, — но замахнуться не посмел. Он пятился, не сводя глаз с могильного огня, шаг, ещё один — пока не упёрся спиной во что-то тёплое.

Он обернулся.

Со всего размаху, сверху, обеими руками и почти вслепую, ему в лицо ударил том.

Верен сделал то, чего от него не ждал никто, включая, судя по лицу, самого Верена: ударил тем, что держал, — с чувством, с каким ставят печать на самый важный документ года. Том был «Свод описаний утвари, часть вторая», и весил он как хорошая скамья.

Кеонис сел. Гирька выпала, откатилась и легла у ножки стеллажа — тихо, как медяк в пыль. Следом из-за пазухи выскользнула папка и раскрылась веером. Он, уже сидя, первым делом собрал листы и выровнял стопку — раньше, чем тронул разбитый нос.

Дальше было скучно, и Айра успела оценить, какое это счастье — когда становится скучно. Брек, поднявшийся следом за ней, зажёг собственный фонарь, повесил его на крюк стеллажа и управился с Кеонисом, как с мешком: развернул, сложил, увязал руки за спиной коротким ремнём. Ни одного лишнего движения. Кеонис не сопротивлялся. В нём кончилось всё, чем сопротивляются.

Стало тихо — той тишиной, какая бывает, когда большая беда передумала. Айра услышала собственное дыхание. Потом — чужое, сбивчивое: Верен прижимал том к груди и мелко дрожал.

— Живой? — спросила Айра.

— Я ударил человека. — Голос у Верена был потрясённый. — Я по голове попал или по плечу? Это важно. Я должен всё записать!

— По совести. — Брек уже затягивал последний узел. — Беги за куратором.

Верен кивнул — и не успел сделать ни шагу. Над ним вырос Мортимер.

Огонь в глазницах дотлевал, рост оседал обратно в сутулость. По дороге Мортимер подобрал с пола собственную кисть, приставил к рукаву и остался доволен — но подошёл он не к связанному. Он молча вытянул том у Верена из рук — Верен отдал, как отдают ребёнка, — оглядел корешок, огладил переплёт и забормотал: глухо, гневно, неразборчиво. Слов за триста лет не осталось — остался тон, и тон был непедагогический. С этим бормотанием он уложил том на тележку, к своим, подобрал с пола сбитую книгу, взялся за тележку и укатился в темноту северного конца. Порядок был восстановлен.

— Простите, — шепнул Верен вслед книге. Искренне, как раненому товарищу. И побежал за куратором — как и обещал: не быстро, зато рассудительно.

Айра подняла глаза. Ярусом выше, на перилах, лежала знакомая туша — вся, целиком, свесив лапу в пролёт, — и несла стражу, которую ей никто не поручал. Для всех остальных перила были пусты. Перила, судя по прогибу, придерживались другого мнения.

Ты вообще-то на довольствии не состоишь. Ладно. Премию выдам мясом.

Кот зевнул, показав пролёту всё, что думает о премиях, и остался лежать. Он явно в эту ночь работал за всю команду.

Кеонис сидел у стеллажа, там, куда его посадили, и молчал. Служебной гладкости на нём больше не было. Осталось лицо — усталое, немолодое, со старым шитым шрамом над губой. Обычное лицо разносчика бумаг. Он один раз поднял голову и встретился с Айрой глазами.

— Осторожнее с папкой, — сказал он вежливо. — Там неподшитые листы.

Больше он не сказал ничего.

Никандр пришёл быстро — по лестнице, за огоньком Верена, в шинели поверх ночного, застёгнутый не на те пуговицы. Он увидел всё разом: связанного человека у стеллажа, папку, Брека. Секунду просто смотрел. Потом медленно обошёл место — стеллаж, гирьку у ножки, — вглядываясь и запоминая накрепко.

— Я правильно понимаю, что здесь произошло? — спросил он.

— Вы правильно видите, — ответила Айра. — Этого хватит. Смотрите внимательно, куратор: вам про это рассказывать.

Брек поднял гирьку за обрывок шнура — бронзовую, с грецкий орех, тусклую и обыкновенную, хоть сейчас на весы.

Такую же Айра видела однажды — на каменной плите, у самого виска Серака, в тёмных пятнах.

Потом Брек присел над Кеонисом, отвернул ворот, повёл ладонью вдоль пояса — и на свет лёг свёрток не больше напёрстка. Развернул он его неторопливо, самыми кончиками пальцев. Внутри лежало тёмное зерно — с дробину, невзрачное до зевоты. Сестра той вещи, что выпила Кельва. Вторая из девяти сделанных.

—