"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Повисла тяжелая, вязкая тишина. Игнат тяжело дышал, переваривая услышанное.

— Что мы скажем его матери? — спустя минуту спросил он. Тон его разительно изменился. Вся спесь слетела, губы дрогнули, и в голосе прорезалась жуткая, мальчишеская тоска.

В стороне, прислонившись к бревенчатой стене, всё еще стоял Митрофан. Он уже не скулил, но тихо, жалко хныкал, размазывая грязными кулаками слезы по щекам. Господи, ну и банда у меня собралась… Дети, играющие во взрослые, кровавые игры.

— Его семья будет на постоянном довольствии от нас. Мать станет получать полную долю, копейка в копейку, сколько получает каждый живой в бригаде. И так будет всегда, — жестко отрезал я, принимая окончательное решение.

От этих слов мне самому стало самую малость, но всё же легче. Хотя я прекрасно понимал: этот невидимый гроб с телом Малого теперь будет висеть на моей шее до скончания моих дней. И даже если неведомые силы накажут меня и забросят проживать уже третью жизнь — от этого груза мне не избавиться вовек.

Потребовалось еще минут десять, чтобы окончательно привести парней в чувство. Игната я успокоил словами, а вот Митрофану пришлось отвесить короткую, но знатную пощечину. Звонкий хлопок по щеке сработал лучше любых уговоров — парень дернулся, поперхнулся слезами, но истерика прекратилась. Отправив их спать, я остался один.

Я тяжело опустился на деревянную скамью на веранде. Воздух был пропитан утренней сыростью, день предвещал быть пасмурным, вероятно и дождливым. Небо над крышами из черного медленно становилось пепельно-серым. Я просто сидел, глядя в одну точку, и ждал, когда наступит хотя бы семь часов утра, чтобы город проснулся и я мог запустить маховик войны.

Однако еще не было и шести, когда дверь скрипнула. На веранду вышла Агриппина.

Она куталась в какую-то шаль. У нее была? Или где в доме нашла? Эх! Мне еще отгребать от Насти за ее вещи… Готовлюсь морально к взбучке. И что удивительно, так может и больше ее опасаюсь, чем истории с Буримовым.

Я посмотрел на молодую женщину. Красивая. Вот немного радости бы ей, и вовсе красотка. По моему мнению, не может быть женщина поистине красивой, если она несчастлива, не улыбается.

А во взгляде, брошенном на меня из-под полуопущенных ресниц, всё еще читалась затаенная женская обида — уязвленная гордость отвергнутой женщины, не понимающей, почему я не воспользовался ее беззащитностью и не проявил свою кобелиную сущность. Но, несмотря на это, она была готова говорить. Готова давать показания, которые уничтожат ублюдка.

Мы сели за грубо сколоченный стол. Светало.

— Ты готова дополнить показания? Нужны подробности, от которых будет стыдно, непристойные. И прости меня заранее. Я буду грубым, — сказал я.

Она посмотрела на меня, усмехнулась.

— Грубость… да что ты знаешь о грубости, парень…

— Вот и хорошо. Итак, сколько раз он ударил тебя в правую грудь? А сколько в левую? — сухо, монотонно, словно забивая ржавые гвозди в крышку гроба, чеканил я вопросы. Перед мной лежал лист плотной бумаги, и я скреб по нему пером.

Агриппина не долго держалась стойко. Уже скоро плакала. Слезы катились по ее впалым щекам, оставляя мокрые дорожки. В соседней комнате тонко, надрывно заныл ее малыш — видимо, невидимой пуповиной чувствуя ту черную волну отчаяния, которая снова накрыла мать, когда она начала вытаскивать из памяти один эпизод за другим.

— Значит, получается, он ударил тебя сапогом по ноге уже тогда, когда ты упала? И тогда вылезла кость?

— Да… — с надрывом, всхлипывая, выдавила из себя потерпевшая.

Я уже прекрасно понимал, что Буримов — извращенец. Но то, как он обращался с зависящими от него женщинами… это было скотство высшей пробы. Такое, за которое не судят. За такое нужно просто вбивать пулю между глаз.

За окном, в утреннем тумане, раздался дробный, ритмичный стук копыт и скрип рессор. Две лошади. Я уже научился распознавать этот звук на слух. Простые извозчики запрягают одну клячу; те, у кого водятся хорошие деньги, держат на выездах пару или четверик. Ну и жандармы для своих казенных экипажей, как правило, используют крепкую двойку.

— Это следователь Жаров. Я открою ему, и мы продолжим, — решительно и сухо бросил я, поднимаясь из-за стола.

— А можно… можно уже не продолжать? — умоляюще прошептала Агриппина. Не выдержав тяжести собственных воспоминаний, она грузно плюхнулась на колени прямо на жесткие, неструганые доски пола, обхватив плечи руками.

Я лишь бросил на нее сверху вниз злой, свинцовый взгляд. Никакой жалости. Нельзя. Сейчас никак нельзя давать слабину. Если она перестанет меня бояться — а я, судя по всему, наглухо задавил ее своей безжалостностью и ледяной решимостью, — она пойдет на попятную. Откажется от всех жутких слов, от всех показаний, которые я уже успел перенести на бумагу.

И тогда мне останется только одно: достать из тайника револьвер, доставшийся мне от Немого, встать у дома Буримова и просто дождаться, когда этот ублюдок выйдет на крыльцо, чтобы нажать на спусковой крючок…

Дверь скрипнула. Жаров переступил порог, на ходу стягивая с рук кожаные перчатки. Он выглядел собранным, но в его глазах читалась какая-то скрытая нервозность — что-то изнутри глодало следователя.

— Ну что, она готова? — отрывисто спросил он.

— Тут главное, господин Жаров, чтобы вы были полностью готовы, — чеканя каждый слог, ответил я. — Думаю, что прямо сейчас, когда вы услышите окончание этого допроса, вы поймете одно: либо вы станете человеком без чести, и тогда само звание дворянина для вас пустой звук… либо вы поступите так, как велит вам не только ваша служба, но и совесть.

Следователь резко встрепенулся. Его лицо пошло красными пятнами, он уже открыл рот, чтобы осадить меня за такую неслыханную дерзость, а может, и вызвать на дуэль. Но тут его взгляд упал вниз. Он увидел женщину. Растрепанную, растоптанную, залитую слезами, стоящую на коленях в скудном утреннем свете.

Гнев Жарова угас, не успев вспыхнуть. А я неумолимо вернулся на табурет, придвинул к себе лист бумаги и взял перо.

— Итак… Какие предметы, еще раз напомните, он заставлял вас… — мой голос звучал ровно, как ход часового механизма.

Уже через пять минут Жарова было не узнать. Он застыл, превратившись в соляной столб. Следователь побледнел так, словно из него выкачали всю кровь. Лишь тяжелое, хриплое дыхание выдавало в нем живого человека. Всё остальное в его напряженной позе кричало о том, что он готов перестать быть служителем закона и стать машиной для убийства.

Его правая рука, словно живя своей собственной, отдельной жизнью, судорожно тянулась к