Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

вслух. — Дефект на задней стенке дуги аорты, переход в пищевод. Размер… сантиметра полтора-два. Края рваные, воспалённые.

— Можешь ушить? — Тарасов бросил на меня взгляд.

Я не ответил сразу.

Потому что ответ был — не знаю.

Добраться до свища было почти невозможно. Он располагался в самом неудобном месте — между дугой аорты и пищеводом, в узком пространстве, забитом воспалёнными тканями. Любая попытка выделить его грозила катастрофой. Ткани были рыхлыми, как мокрый картон, и рвались от малейшего прикосновения.

— Нужно выделить аорту, — я начал работать диссектором, осторожно раздвигая ткани. — Наложить зажим выше и ниже дефекта. Потом шить.

— Легко сказать, — буркнул Тарасов.

— Знаю.

Я работал медленно. Каждое движение занимало секунды, которых у нас не было. Ткани расползались под инструментами, кровоточили, мешали обзору. Зиновьева не успевала откачивать кровь — она прибывала быстрее.

— Двуногий, — голос Фырка раздался в моей голове. — Он слабеет.

— Знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Он почти…

Монитор взвыл.

Длинный, протяжный звук. Прямая линия на экране. Асистолия.

— Остановка! — крикнул анестезиолог. — Асистолия! Адреналин?

— Адреналин в вену! — я бросил инструменты. — Массаж! Прямой массаж на сердце!

Я сунул руку в грудную клетку, нащупал сердце. Оно лежало в моей ладони. Тёплое, неподвижное, похожее на мокрую тряпку. Я начал сжимать ритмично, с силой, пытаясь заставить его работать.

Бесполезно.

Мышца была дряблой, пустой. Желудочки не наполнялись — крови просто не хватало. Я качал пустоту.

— Ещё адреналин!

— Ввёл!

— Атропин!

— Есть!

Ничего. Прямая линия на мониторе не дрогнула.

— Дефибриллятор! — я вытащил руку из груди. — Внутренний! Ложки!

Мне подали электроды для прямой дефибрилляции. Я приложил их к сердцу.

— Десять джоулей! Разряд!

Тело дёрнулось. На мониторе — рябь, потом снова прямая.

— Двадцать! Разряд!

Рябь. Прямая.

— Тридцать!

— Не поможет, — голос Тарасова был мрачным. — Слишком много крови потерял. Сердцу нечем работать.

Он был прав. Я знал, что он прав. Но я не мог остановиться.

— Ещё разряд!

— Илья…

— Разряд, я сказал!

Рябь. Прямая.

Вересов умирал. Прямо на моих глазах, под моими руками, несмотря на всё, что я делал. Умирал, как тысячи пациентов до него, которых не удалось спасти.

И тут она появилась.

Я не сразу понял, что происходит. Услышал какое-то движение за спиной, шорох, чей-то возглас. Потом Тарасов рявкнул:

— Куда лезешь⁈ Уйди от стола!

Я обернулся.

Ордынская.

Она стояла у операционного стола — маленькая, худенькая, с бледным лицом и широко раскрытыми глазами. Но что-то в ней изменилось. Что-то неуловимое, пугающее. Её взгляд был… пустым. Отрешённым. Как будто она смотрела не на нас, а сквозь нас, на что-то невидимое.

— Ордынская, — я начал, — сейчас не время для…

Она подняла руки.

Не к пациенту. Она стояла в полуметре от стола, не нарушая стерильности. Просто подняла руки перед собой, ладонями вниз, и замерла.

И я увидел.

Сонар показал мне это раньше, чем глаза. Вокруг её рук… нет, из её рук вспыхнуло пламя. Не золотистое, тёплое сияние обычной Искры целителя. Это было другое. Тёмное. Густое. Фиолетовое, почти чёрное по краям. Оно клубилось вокруг её пальцев, как живое, и тянулось к открытой грудной клетке Вересова.

— Что за… — начал Тарасов.

Сергей Карелин, Александр Лиманский

Лекарь Империи 14

Глава 1

Ордынская сжала пальцы.

И сердце в груди пациента сократилось.

Я видел это своими глазами. Видел, как дряблая, мёртвая мышца вдруг дрогнула, сжалась, вытолкнула из себя остатки крови. Потом расслабилась.

Ордынская разжала пальцы.

Сердце расслабилось тоже.

Она снова сжала — сердце снова сократилось.

Тук.

Тук.

Тук.

Она качала его. Своей волей, своей силой, своей… магией. Качала, как кукловод дёргает за нити марионетки.

— Ох ты ж ни хрена ж себе, — прошептал кто-то за моей спиной.

На мониторе появились пики. Неровные, странные — не похожие на нормальный синусовый ритм — но пики. Сердце билось. Кровь пошла по сосудам. Давление на мониторе дрогнуло, начало расти.

— Двуногий, — голос Фырка был потрясённым. — Она… она не целитель. Она биокинетик. Она управляет плотью напрямую!

Я смотрел на Ордынскую.

Её лицо было бледным, почти серым. Пот выступил на лбу, стекал по вискам. Губы беззвучно шевелились — она считала ритм. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Сколько она сможет так держать? Минуту? Пять? Десять?

Неважно.

Она дала мне шанс. Шанс, которого не было секунду назад.

— Шьём! — я схватил иглодержатель. — Быстро, пока она держит! Глеб, отсос! Зиновьева, нитки! Живо, живо, живо!

Я нырнул руками в грудную клетку.

Свищ был там — чёрная дыра в стенке аорты, из которой сочилась кровь. Теперь, когда сердце работало хоть как-то, давление стабилизировалось и кровотечение немного уменьшилось.

Немного, но достаточно, чтобы я мог видеть.

— Зажим на аорту! — я протянул руку. — Выше дефекта!

Тарасов подал инструмент. Я завёл его за сосуд — осторожно, миллиметр за миллиметром — и сомкнул челюсти. Аорта оказалась пережата. Кровоток через свищ прекратился.

— Теперь ниже!

Второй зажим. Сложнее — ткани там были совсем рыхлыми — но я справился.

— Есть! Поле сухое!

Теперь я видел свищ во всей его уродливой красе. Рваные края, воспалённые ткани, некроз по периферии. Синтетический протез, который три года назад спас этому человеку жизнь, теперь его убивал, прорастая в пищевод, создавая мост для инфекции и крови.

— Иссекаем некроз, — я взял ножницы. — Освежаем края. Потом шьём.

Работа была адской. Ткани рвались, кровоточили, не хотели держать швы. Я накладывал стежок, он прорезывался. Накладывал снова — прорезывался снова. Использовал прокладки из тефлона — чуть лучше, но всё равно ненадёжно.

— Давление падает, — голос анестезиолога был напряжённым. — Шестьдесят на сорок.

— Лейте плазму!

— Уже лью! Запасы заканчиваются!

— Тогда найдите ещё!

Я шил. Стежок за стежком, миллиметр за миллиметром. Закрывая дыру, через которую утекала жизнь. Зиновьева подавала нитки, Тарасов держал поле, отсасывал кровь, помогал чем мог.

А за моей спиной Ордынская продолжала качать сердце.

Я слышал её дыхание — тяжёлое, хриплое. Видел краем глаза, как она покачнулась, как Тарасов машинально протянул руку, чтобы поддержать, но она отшатнулась, потому что нельзя нарушать стерильность, и устояла сама.

Сколько ещё она продержится? Пять минут? Три? Одну?

— Последний шов, — я затянул