Доктор-попаданка. Ненавистная жена дракона - Адриана Вайс

Глава 95

Джаред (за некоторое время до этого)

Звонкая пощечина всё еще горит на моей щеке пульсирующим огнем.

Я сижу в кромешной темноте камеры, прикованный к стене, и слушаю, как затихают вдали её легкие шаги.

Холодный металл ключа, который она ловким, незаметным для стражи движением закинула мне за ворот рубашки, скользит по разгоряченной коже.

Но физические раны, стертые в кровь запястья и даже пульсирующая в виске проклятая агония — всё это сейчас кажется ничтожным по сравнению с ее словами, которые раскаленным железом выжглись в моем мозгу.

«Я ненавижу тебя. Я ничего не забыла. Твою пощечину. Твой приказ устроить мне "несчастный случай"».

Я до хруста сжимаю челюсти.

Ненависть к самому себе, горькая и едкая, как желчь, затапливает грудь.

Я был бешеным псом, ослепленным собственной непрекращающейся агонией. Ради того, чтобы избавиться от боли, я готов был сломать ее, запугать, уничтожить. Я действительно приказал Агнессе устроить несчастный случай, но не потому что мне была нужна ее смерть… а потому что я считал, что она сама уже смирилась.

Когда я зашел к ней в келью в надежде получить ответ на вопрос, который терзал меня всю жизнь, я не видел в ее глазах жажды жизни. Я ничего в них не видел. Лишь полное безумие, которое она подтверждала странными словами и утверждениями о том, что она даже не помнит кто я такой.

Хотя… может, это лишь я старался дать себе такое оправдание.

Но, так или иначе, не смотря ни на что, эта женщина рискуя собственной головой, рискуя всем, что у нее есть, пробралась в эту темницу, посмотрела мне в глаза и дала шанс на спасение.

«Она ненавидит меня, — думаю я, прикрывая глаза в темноте. — И имеет на это полное, абсолютное право».

И все же, она не сломалась.

Не стала такой же грязью, как Арвид или Леннард. В этой хрупкой девчонке оказалось больше чести и стали, чем во всей аристократии этого проклятого королевства вместе взятой.

И именно в этот момент, вслушиваясь в тишину подземелья, я понимаю, что внутри меня что-то умирает.

Я больше не вижу в ней инструмент. Свое единственное спасение. Внутри меня, расправляя темные крылья, просыпается нечто иное.

Дикое, собственническое.

Я чувствую восхищение.

Чувствую как мой дракон тянется к ней, как рычит: “Она – моя! Моя спасительница. Мое наваждение.”

И в этом я с ним полностью согласен. Я никому не позволю ее тронуть.

Я дожидаюсь, пока шаги патруля стихнут на верхнем ярусе.

Щелчок замка звучит как выстрел. Кандалы падают на солому.

Я вырываюсь из камеры как хищник, почуявший кровь.

Я должен показать этим тварям, кого они посмели посадить на цепь.

Стражники даже не успевают поднять тревогу. Они разлетаются в стороны как дети. Они разбегаются в ужасе, но я не испытываю ни капли жалости.

Сейчас я вообще ничего не чувствую. Все мои мысли заняты только Эолой.

Выбравшись под дождливое, серое небо, я понимаю, что обязан ей жизнью.

Я мог бы просто сбежать, как она и просила. Раствориться в грозовых тучах, вернуться в свои земли и ждать.

Но я не могу.

Во-первых, Леннард. Этот ублюдок должен заплатить за всё.

Во-вторых... Эола.

Если с ней что-то случится, мне никогда не видать избавления от этого проклятья. Да, она назвала это болезнью, что-то там связанное с сосудом, но для меня это всегда было и останется проклятьем.

Она — мой единственный ключ к нормальной жизни.

Но глубоко внутри я понимаю: дело уже не только в моей собственной боли. Меня трясет от одной мысли, что эта девчонка осталась одна среди стервятников во главе с Арвидом.

Я пробираюсь к заброшенной смотровой башне на окраине дворцовой площади. Мне нужно переждать. Мне нужно хоть немного прийти в чувство, дать драконьей регенерации стянуть самые глубокие раны, чтобы накопить сил для трансформации.

Я скрываюсь в тени разрушенной колокольни, проваливаюсь в долгое забытье.

Когда я прихожу в себя, внизу уже колышется людское море.

Я вижу эшафот. Вижу, как выводят Ронана — лекарь держится так, словно это он пришел судить Леннарда. И от этого губы сами расползаются в жесткой усмешке.

Мой взгляд лихорадочно скользит по толпе, пока я не замечаю её.

Маленькая фигурка в плаще.

И вот Леннард произносит свой лживый приговор. Ронан отвечает. А затем... Эола сбрасывает капюшон.

Мое сердце пропускает удар, когда она звонко, на всю площадь кричит и бросается к помосту, сжимая в руке кристалл. Я замираю, вцепившись пальцами в каменный парапет так, что он крошится.

Я с жадным восхищением наблюдаю, как они на пару с Ронаном разыгрывают этот спектакль. На мгновение я даже позволяю себе выдохнуть.

Она справится. Маркграф в ловушке, мне даже не придется вмешиваться...

Но я недооценил степень отчаяния загнанной в угол крысы.

Его тело трансформируется, превращаясь в уродливого, багрового дракона.

Толпа кричит.

А в следующую секунду когти Маркграфа смыкаются на теле Эолы, отрывая ее от земли.

В этот миг для меня всё перестает существовать.

Планы, политика, моя собственная месть, проклятый Арвид, продажный Совет.

Даже моя собственная боль, раскалывающая череп, исчезает. А жизнь теряет всякую ценность.

Внутри меня всё взрывается такой ослепительной, чистой, всепоглощающей яростью, что человеческое тело больше не может её сдерживать.

Мои мысли не о том, что она мой лекарь и что она обещала мне избавление. А о том, что эта мразь посмела тронуть ЕЕ!

Я издаю оглушительный рык, избавляясь от своей человеческой оболочкой прямо в полете.

Теперь я — Грозовой Дракон!

Черная молния, сотканная из гнева.

Тучи расходятся от моего рева. Я пикирую вниз на бешеной скорости, не чувствуя, как открываются недолеченные раны на боках.

Мне плевать.

Я врезаюсь в багрового ублюдка с такой силой, что он выпускает Эолу от неожиданности. И в этот момент мои собственные когти — осторожно, ювелирно — подхватывают ее прямо в воздухе.

Я чувствую ее хрупкое, дрожащее тепло. Я делаю крутой вираж и опускаю ее на каменный балкон самой высокой башни.

Она судорожно хватает ртом воздух.

Я нависаю над ней, и наши взгляды встречаются. В её глазах ужас, в ее голосе неподдельный страх за меня, она просит уходить. Но я не могу. Не теперь, когда она же разожгла во мне этот пожар.

Поэтому я вкладываю все свои чувства в один рык: