Фантастика 2026-134 - Мария Заболотская

Ведь я не люблю его… Вы сами говорили… Помните, когда мы с вами встретились там, на заброшенном поле? Я помню каждое слово, что вы тогда сказали! Помню каждый миг, проведенный с вами! Тогда я не решилась сказать, что люблю вас, но сейчас… О, не гоните меня, господин Огасто, я хочу лишь одного – быть с вами…

– О чем ты говоришь? – с недоумением произнес герцог, на лице которого наконец появились признаки жизни. – Я говорил с тобой раньше? Что за чушь!

– Ваша Светлость, – прошептала я, уже понимая, что совершаю ошибку, но не в силах остановиться, – вы говорили со мной… Вы сказали, что не любите госпожу Вейдену, что ваше сердце отдано другой…

Герцог вздрогнул, широко открыв глаза, словно пробуждаясь после глубокого тяжелого сна, и посмотрел на меня ясно и гневно.

– Да как ты смеешь заговаривать об этом? – холодно и зло произнес он. – Ты с ума сошла, служанка! Или пьяна? Убирайся отсюда, если хочешь сохранить свое место под крышей этого дома! Я забуду о твоей дерзости, но никогда больше не смей обращаться ко мне с подобными речами!

Хоть я и испугалась до полусмерти, но все еще сохранила остатки рассудка – ничто в голосе господина Огасто не указывало на то, что он покривил душой, когда говорил, будто не помнит о нашей встрече. Одним богам было ведомо, какой сумрак окутал сознание Его Светлости, но наша встреча и впрямь сгладилась в его памяти. Скорее всего, она попросту ничего для него не значила, и потому воспоминания о ней исчезли сразу же после того, как прозвучало последнее слово нашего разговора.

Разумеется, это поняла позже, ну а тогда от страха у меня отнялся язык, и я, так и не попросив прощения, неловко вскочила на ноги и не помня себя выбежала из библиотеки, закрыв горящее лицо ладонями. Мысли, сменявшие одна другую, причиняли мне почти осязаемую боль – то был стыд за собственную глупость и страх перед возможным наказанием за нее. Собственные рассуждения о темном пламени страсти, в которое не зазорно швырнуть сколько угодно жизней, теперь казались мне несуразным лепетом. Слова господина Огасто отрезвили меня, как ледяная вода приводит в чувство пьяницу, и теперь все мои помыслы сосредоточились на одном желании.

«Всемогущие боги, – молилась я на бегу, – хоть бы Его Светлость тут же позабыл о моем признании! Хоть бы у него достало милости на то, чтобы простить меня!»

Вбежав в свою комнату, я увидела, что Харль все еще сидит на одном из стульев, деловито пересыпая из баночки в баночку что-то, весьма смахивающее на мышиный помет. Ранее, разумеется, дала бы ему по шее за подобную пакость, но сейчас едва нашла в себе силы попросить, чтобы мальчишка вновь запер меня в моей комнатушке, словно я оттуда и не выходила.

– Веселья в тебе не прибавилось, – проницательно заметил Харль, однако расспрашивать меня не стал, поняв, что я все равно не смогу объясниться, – так тряслись мои руки и клацали зубы.

Когда дядюшка, вернувшись, спросил, поразмыслила ли я над своим возмутительным поведением, я непритворно тряслась в ознобе и тяжело дышала – потрясение оказалось таким сильным, что меня одолела горячка. Бедный дядюшка, не зная об истинных причинах моих переживаний, решил, что в приступе частично виноват он сам, и окружил заботой, которой мне знать отродясь не приходилось. Сама же я благословляла небеса за то, что ниспослали мне хворь: «Если герцог окажется не настолько безумным, чтобы выкинуть из памяти наш разговор, то всегда можно будет сказать, будто рассудок помутился у меня».

– Что же это, – сокрушался дядюшка Абсалом, поднося мне отвары, которые, как я надеялась, не были усовершенствованы шкодливыми руками Харля Лорнаса. – Единственное твое качество, которым я мог прельстить старого Кориуса – а ведь он до сих пор недоволен тем, что я ухитрился всучить тебя ему в невестки! – отменное здоровье. Этот упрямый осел согласился, что в любом хозяйстве пригодится жена, способная без труда поднять мешок муки, тем более что сын его, сказать по чести, хлипковатой породы. «Да она сроду не простужалась! – говорил я ему. – Справнее девки вы не найдете во всем Таммельне». Что за бес тебя подначил слечь в лихорадке? Теперь пройдоха Кориус заявил, что негоже вести речи о свадьбе, пока ты больна, и отложил все наши планы в долгий ящик… Он хочет отвертеться, и, дьявол его побери, ты дала ему отличный повод!

Я лишь вздыхала, теперь уже не имея никакого желания спорить с дядюшкой. Если решимость человека заключена в его сердце, то, стало быть, сердце мое вырвали из груди – я не чувствовала ничего, кроме тоски и уныния. Возможно, то были угрызения совести, но в те времена мне сложно давалось изучение чьих-либо чувств, в том числе и своих собственных.

-7

Однако мое здоровье, крепость которого так высоко ценил дядюшка, восстанавливалось куда быстрее, чем надеялся Кориус-старший. Тягостные воспоминания о разговоре с господином Огасто немного сгладились, благо Его Светлость ни единым словом не упомянул о том, что видел меня в тот злополучный день, иначе дядюшку Абсалома заботили бы нынче вовсе не попытки моего будущего свекра отложить свадебные приготовления. В сочетании с праздностью, к которой я не была привычна, это дало весьма плачевный итог: я вновь решила, что люблю герцога и не имею права отступать перед лицом первого же препятствия. Мои чувства походили на сорняк – даже будучи срубленным под самый корень, спустя несколько дней он вновь тянется к солнцу.

«Господин Огасто позабыл о том, что говорил со мной там, на поле, – твердила я себе. – Но если бы помнил, ни за что не обошелся бы со мной так грубо! Тогда он был добр ко мне, с чего бы вдруг его отношение переменилось? Это все его гадкая болезнь! Прав Харль – дядюшка Абсалом из рук вон плохо лечит Его Светлость… Он не знает, отчего господин герцог так печален, отчего хочет сбежать из этого дома! А я знаю, в чем беда. Господин Огасто не любит госпожу Вейдену! Тут явно имеется какая-то тайна, черный умысел, сведший их вместе против воли господина Огасто… Именно это стало проклятием герцога. Я должна разузнать, что на самом деле омрачает разум и душу Его Светлости! И тогда… тогда…»

Тут, разумеется, мои мысли