Воины Пустошей Хаоса - Клинт Ли Вернер

Больше всего Эйнара беспокоили изменения в теле Бирны. Каждую ночь охотница приходила к нему, чтобы согреться и еще сильнее очаровать его. Сперва он этого не замечал, пытался отмахнуться от ощущений как от причуд памяти, но спустя некоторое время уже не мог отрицать очевидного. Тело Бирны менялось, становясь под его руками все больше похожим на тело Асты. У нее даже был участок чешуйчатой кожи — та часть тела Асты, которой коснулись боги. Эйнар понимал, что это не может быть случайностью, что это какая-то насмешка богов. Как бы сильно ни изменилось тело Бирны, Астой ей не стать никогда.

Да и хотел ли он, чтобы она ею стала? Бирна была сильной отважной женщиной, исполненной решимости и обладающей силой воли, которой у Асты никогда не было. Она не захотела бы оставаться в безопасности в какой-нибудь деревне, пока ее муж бродит где-то далеко в поисках золота и славы. Она была бойцом, воином и жаждала стоять рядом с ним в битве не меньше, чем жаждала лежать рядом с ним в ночи. Эйнар чувствовал, что страсть к ней накрывает его, с невиданной доселе силой переполняя сердце. Воспоминания об Асте с каждым днем все больше бледнели в памяти, лишь иногда тускло мерцало в воспоминаниях ее лицо да голос звучал отдаленным эхом.

Эйнар задавался вопросом, не смеются ли боги над ним. Ведь чем ближе он подходил к дворцу Повелителя Чумы, тем меньше заботила его обещанная награда. Но он продолжал идти, потому что поклялся и потому, что знал: если он нарушит клятву, остальные посчитают это слабостью. Бирна держалась за него, потому что он был силен, и она хотела разделить его славу. Он не мог рассчитывать, что Эйнар Сигданссон будет для нее таким же желанным, как Эйнар Стальной Кулак.

Они шли по заснеженной каменистой тундре, с темных небес их яростно опаляло кровавое солнце, но снег, игнорируя его усилия, отказывался таять. Иногда им попадали кости и оружие тех, кто пытался пересечь эти земли до них. Останки редко напоминали человеческие, и Эйнар не знал, были эти мертвецы людьми до того, как вошли в Пустоши, или нет. Иногда на горизонте появлялись темные силуэты. Черные всадники скакали прочь и исчезали раньше, чем достигали горизонта. Однажды путники увидели над головами нечто, неуклюже летящее над землей, с гротескным лицом, искаженным диким рычанием. Гигантские руки сжимали каменную дубину, которая, казалось, представляла собой осколок горного склона. Эйнар не считал, что это призрак или дух, в чудовище явно билась ярость жизни. Фон Каммлер утверждал, что гигант так же реален, как и любой из них, просто вышвырнут из реальности обманом времени и теперь одиноко бродит в собственном пустынном мире.

Эйнар запомнил этот случай и снова задумался о награде, которую так самонадеянно потребовал от Тчара.

В ту ночь, когда они разбили лагерь, Эйнар держал совет с фон Каммлером. Он делал это с тех пор, как рыцарь присоединился к его отряду, но сейчас у норса не было настроения принимать загадочные и уклончивые ответы, которые, по обыкновению, выдавал ему южанин. Зрелище призрачного гиганта убедило Эйнара в том, что боги навлекают на неугодных беды и похуже смерти. Он готов был многим рискнуть ради награды, которую пообещал ему Тзинч, но теперь, узнав столько, он задавался вопросом: а стоит ли рисковать?

Когда погас костер и даже Оргрим погрузился в чуткий сон, Эйнар подошел к рыцарю, стоящему на окраине лагеря. Фон Каммлер смотрел на пустынную тундру, его огненные глаза блуждали по бескрайнему горизонту. Ни разу с того момента, как они вошли в Пустоши, земля не выглядела настолько пустынной.

— Что беспокоит тебя этой ночью, Стальной Кулак? — не потрудившись повернуться к Эйнару, спросил рыцарь.

Эйнар не обратил внимания на раздражение в голосе рыцаря и тень высокомерия в его словах. Такое поведение могло что-то значить для людей юга, но норс ценил поступки, а не то, сколько вложено в слова заносчивости и высокомерия. Он убедился, что фон Каммлер далек от безупречного чемпиона богов, каковым себя мнил. Если бы не он, рыцарь до сих пор оставался бы рабом Пожирателя Душ.

Эйнар подошел к рыцарю, уселся на мерзлую землю и проследил за пристальным взглядом фон Каммлера.

— Темный Коготь, — сказал Эйнар. — Ты в самом деде считаешь, что мы сможем выкрасть его у Скорота?

Фон Каммлер мрачно усмехнулся.

— Если бы я так не думал, я вряд ли отправился бы с тобой.

Эйнар кивнул, находя здравый смысл в словах рыцаря.

— Ты что-то скрываешь от меня, — бросил Эйнар. — То, что волнует меня уже долгое время. Ты говорил об озере и драконе. И о том, что необходимо как-то миновать их. Я хочу знать, как это сделать. — Он поднял руку, призывая рыцаря к молчанию. — Никаких загадок и афоризмов. Я хочу получить ответ, который поймет даже Тогнатог.

Фон Каммлер перевел взгляд с горизонта на Эйнара.

— Тебе не понравится то, что я скажу. Я видел, как ты относишься к своему сброду. И не думаю, что у тебя хватит духу заплатить нужную цену, чтобы попасть в башню.

— Все равно расскажи, — рыкнул Эйнар.

Фон Каммлер отвернулся и снова принялся рассматривать горизонт.

— Тебе придется принести жертву, чтобы перебраться через озеро, — сообщил рыцарь. — Я могу призвать силы, которые проведут вас мимо озера, но они потребуют плату. Они потребуют крови.

Эйнар переваривал слова Каммлера, и ему становилось нехорошо. Существовало лишь несколько вещей, которые он не мог совершить даже ради спасения Асты и своего народа, и одной из них было предательство. Бирна, Оргрим, Валлак и остальные доверяли ему, верили, что он приведет их к славе и победе, а не скормит какой-то чудовищной сущности, которую призовет фон Каммлер.

Рыцарь заметил отвращение на лице Эйнара.

— У меня всегда был этот талант, — произнес он. — Умение читать человеческую душу. Талант знать свои пределы. Тебе придется пойти на это. — Рыцарь снова оскалился, злобно, словно тролль. — Если у тебя такие большие проблемы с совестью, всегда можно воспользоваться гномом.

Эйнар покачал головой. Эта мысль по-прежнему вызывала у него тошноту. Возможность использовать Жардраха должна была сделать перспективу почти приятной, но вместо этого лишь ухудшила ситуацию. Дело было не в привязанности Эйнара к гному, а скорее во врожденном отвращении ко всему,