"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Не успеете. — Он повернулся. Под глазами у него лежало то же, что у Никандра, только он с этим ходил всю зиму. — Ночь я слушал по мере поступления: мастер Брек докладывает коротко и точно. Утро — видел сам.

— И как вам утро?

— Товар разложен чисто. — Похвалу он, судя по паузе, заготовил заранее — и остался доволен, что пригодилась. — Что было между докладами — хочу услышать от вас. Позже. Не в это утро.

Он протянул ей лист — не отдать, а чтобы прочла. Почерк был его: прямой, буквы стоят, как стража на смотре. Начиналось как положено — чин, звание, соболезнование в две строки, переписанные, судя по помаркам, трижды.

А дальше шло вот что.

«Вы спросили меня у ворот, могли ли мы успеть.

Теперь я знаю ответ и обязан вам его дать. Могли. Ваш сын был жив в пятом часу ночи, за запертой дверью, в двадцати шагах от людей, которые его искали. Дверь была заперта ключом, выданным убийце по описи, из моей канцелярии, по правилам, которые я подписывал.

Утешения у меня для Вас нет. Есть имя, есть показания, и через три дня они прозвучат в зале Совета.

Если Вам понадобится, чтобы кто-то за это ответил лично, я к Вашим услугам в любой день после слушания».

Айра дочитала, сложила лист по его сгибам — аккуратно, как складывают чужое, — и вернула.

— Он не примет последнее.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Затем, что предложить обязан я, а не принять — он. — Ректор убрал письмо во внутренний карман. — Отцу, у которого убили сына, нельзя писать, что всё было неотвратимо. Это ложь, и он её слышит.

Двор внизу жил своим утром: шли на лекции, тащили дрова, кто-то поскользнулся и был осмеян, кто-то кричал через двор про очередь. Свежий снег уже перестал быть свежим.

— В пятом часу у той двери стояла я.

Она сказала это глядя во двор, тем самым голосом, каким докладывают. Не покаяние. Уж что-что, а докладывать за эту зиму она выучилась.

Он не стал говорить ни «вы не могли знать», ни прочих слов, которыми закрывают тему.

— Я знаю. Это будет с вами долго.

— Да.

— И это правильно. — Он помолчал. — Неправильно было бы, если бы прошло к весне.

Айра выдохнула — и только тут заметила, что не дышала толком с самого письма.

Вот за это, ректор, я вам когда-нибудь всё прощу. Даже отработки. Даже приёмную. Ну, приёмную — не всю.

— Выезд завтра на рассвете. Еду и я: за то, что случилось в этих стенах, отвечает академия, а академия — это пока ещё я. Дорога три дня, обоз один. Хотел, чтобы вы услышали это от меня, а не от Верена в лицах.

«Пока ещё». Вот, значит, как оно называется, когда строят помост.

— Я бы послушала в лицах.

— Не сомневаюсь.

— Три дня в одном обозе. — Айра прикинула. — Постараюсь ничего у вас по дороге не украсть.

— Не зарекайтесь. Дорога длинная, а привычки у вас надёжнее прав. — И, уже отворачиваясь к окну: — Идите спать. Вы на ногах вторые сутки.

Уже на пороге она обернулась.

— Господин ректор. Тот ваш вопрос — что мы делаем, если у нас получится.

Он не повернулся от окна.

— Помню.

— У нас получилось. Наполовину. Я подумала — надо было предупредить.

Три шага по коридору она успела сделать до того, как за спиной прозвучало:

— Спасибо.

Заготовленного в этом слове не было ни на волос.

Предписание Брек привёз к обеду, как и обещал Никандр, — плотный лист с двумя печатями, где чужим писарским почерком стояло: «адептка Сол Р., обнаружившая улики, вызывается для дачи показаний в закрытом заседании».

Айра прочла свою строку дважды.

Имя было не её. Курс был не её — в бумаге стоял второй: кто-то в канцелярии не поверил, что первокурсница может что-то обнаружить, и поправил от себя. Улики были её.

Ну хоть что-то моё в этой бумаге.

Она сложила лист вчетверо и спрятала — в тот же внутренний карман, где жили платок с чужой буквой и прощальная записка в одну букву. Карман долгов принял казённое без возражений. Привыкает.

У ворот уже грузили возки. Столица ждала их через три дня — и ещё не знала, чего дождётся.

Глава 34. Чашка

Глава 34. Чашка

Спать днём Айра не умела никогда. День кормит — это была наука улицы, первая и главная: спишь, пока светло, — просыпаешься голодной. Наука ни разу её не подводила.

Сегодня наука не пригодилась. Она легла «на четверть часа, только глаза прикрыть» — и провалилась, как проваливаются в прорубь, целиком и без пузырей. Бульк.

Разбудил её запах корицы и звук, с каким снимается с места целая деревня.

Тай стояла посреди комнаты — в одеяле поверх всего, с кружкой в левой руке — и правой командовала. Командовала она вещами. Вещи слушались плохо: они были её — а её вещи признавали одну хозяйку.

— Не так лежишь, — говорила Тай свёртку с сухарями. — Ты лежишь, будто тебя забыли. А ты припас. Припас лежит гордо.

У меня в комнате распекают сухари. Надо вставать. Или не надо. Такое, может, раз в жизни показывают.

— Ты проснулась, — определила Тай, не оборачиваясь. — Дыхание поменяла. Лежи, ещё рано. Вечер у тебя длинный.

— Что ты делаешь с моими вещами?

— Собираю тебя в дорогу.

— Я собралась. Ещё до сна. Узелок у двери.

— Узелок я видела. — Тай повернулась. Лицо у неё было терпеливое, как у человека, которому предстоит объяснять очевидное. — Айра. Там три вещи и верёвочка. Так уезжают из мест, куда собираются вернуться до ужина. Ты едешь на три дня в один конец, в столицу, зимой, на суд. Это другой мешок.

Мешок Тай уже стоял тут же — дорожный, тёртый, неубиваемый. В него уже легли: сухари, шмат сала в тряпице, лук, соль в берестянке, две свечи и что-то ещё, завязанное отдельно и туго.

— Тай. Нас будут кормить. Это обоз куратора, там довольствие.

— Довольствие, — повторила Тай так, как пробуют незнакомое слово