Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Это не отдых, — я подошёл к столу и начал перебирать стопку дневников. — И не безделье. Пока они занимаются Ингой, я должен разобраться с другой загадкой.

— С какой ещё загадкой? Ах ну да… У тебя же их коллекция…

— Можно и так сказать.

Я открыл первый дневник и начал листать пожелтевшие страницы. Почерк Снегирёва был уже привычен.

— Сергей Петрович, — сказал я, не отрываясь от чтения. — Отец Вероники.

— А, этот. Который чудесным образом очнулся от комы и теперь требует жареной картошки? Вроде бы живой и здоровый.

— В том-то и дело. Слишком здоровый.

Я перевернул страницу. Снегирёв писал о каком-то случае ментального поражения. Интересно, но не то.

— Такие дыры в ауре сами не зарастают, Фырк. Ментальный паразит выжирает часть сознания, и эта часть остаётся мёртвой навсегда. Можно компенсировать, но регенерировать утраченное нельзя. Это как отрубленная конечность. Культя заживёт, но рука не вырастет.

— А у Петровича выросла?

— Именно. Ты сам видел. Дыра, которую оставил паразит, затянулась. Полностью. Как будто её никогда не было.

Фырк почесал ухо задней лапкой.

— И что это значит?

— Это значит, что кто-то или что-то вмешалось. Кто-то исцелил его так, как это невозможно сделать. И я хочу знать, кто. Потому что если это не чудо, а чьё-то воздействие, то у этого воздействия есть цена. И я хочу знать, какую цену заплатит Сергей Петрович. Или уже заплатил. Ну и не менее важно — КАК это сделано.

Я отложил первый дневник и взял второй.

— Снегирёв был гением. Он изучал границы возможного и невозможного всю свою жизнь. Если кто-то и сталкивался с подобным, то это он.

— И ты надеешься найти ответ в его пыльных записках?

— Надеюсь. Или хотя бы намёк на ответ.

Я листал страницу за страницей. Снегирёв писал о многом. О редких болезнях, которые современная медицина не признавала. О странных случаях исцеления, которые не укладывались в существующие теории. О границах человеческих возможностей, которые он пытался расширить.

И время от времени попадались фразы, которые заставляли меня замедлиться.

Но это были лишь намёки. Только намёки. Обрывки мыслей, записанные на полях. Ничего конкретного, ничего определённого.

— Нашёл что-нибудь? — Фырк подлетел ближе, заглядывая в дневник.

— Он что-то знал. — Я закрыл очередной том и потёр уставшие глаза. — Снегирёв явно сталкивался с чем-то подобным. Но он не написал об этом прямо. Или написал в другом месте. Или…

— Или что?

— Или сам не понял, с чем столкнулся.

Я посмотрел на полки, заставленные книгами и папками. Десятки, может быть сотни томов. Жизнь целого человека, спрессованная в бумагу и чернила.

Ответ был где-то здесь. Я чувствовал это. Снегирёв не мог не оставить подсказку.

Нужно только найти.

Когда я вернулся в Ситуационный центр, ничего не найдя у Снегирева, атмосфера там была тяжёлой.

Это чувствовалось сразу, с порога. Каждый сидел на своём месте и смотрел куда угодно, только не на соседа. Зиновьева изучала что-то на планшете с преувеличенным вниманием. Тарасов рассматривал потолок, как будто там было написано что-то интересное. Семён ковырял ногтем царапину на столе. Коровин дремал в углу, или делал вид, что дремлет. Ордынская сидела отдельно от всех, маленькая и несчастная.

Что-то произошло, пока меня не было. Что-то неприятное. Но сейчас разбираться с этим не было времени.

— Докладывайте, — сказал я, занимая своё место у интерактивной доски.

Зиновьева выпрямилась в кресле и положила планшет на стол. Её лицо было непроницаемым, как маска.

— ЭМГ чистая, — начала она деловым тоном. — Мы провели полное исследование с нагрузкой. Пациентка имитировала игровые движения на протяжении сорока минут. Никаких патологических паттернов. Мышцы реагируют нормально, проводимость в норме, латентность в пределах референсных значений. При максимальном произвольном сокращении амплитуда соответствует возрастной норме.

Она вывела на экран графики и таблицы.

— Я проверила все основные нервы верхней конечности. Срединный, локтевой, лучевой, мышечно-кожный. Везде норма. Никаких признаков демиелинизации, компрессии, туннельного синдрома.

— Понятно, — я кивнул. — Тарасов?

Он подался вперёд, опираясь локтями на стол.

— Кости — монолит. Денситометрия показала идеальную плотность костной ткани. Никакого остеопороза и остеомаляции. Кальций в норме, фосфор в норме, витамин D в норме. Структура кости без патологий.

— МРТ?

— Шейный и грудной отделы позвоночника без особенностей. Межпозвоночные диски в порядке, грыж нет, протрузий нет. Спинной мозг интактен, никаких признаков компрессии или демиелинизации. Позвоночные артерии проходимы.

Он пожал плечами.

— Если смотреть только на снимки, эта девушка здорова как лошадь.

— Семён?

Семён заглянул в свои записи.

— Токсикология чистая. Мы проверили всё, что можно проверить. Свинец, ртуть, кадмий, таллий, мышьяк — всё по нулям. Органические соединения тоже в норме. Никаких следов наркотиков, никаких необычных метаболитов.

— Анамнез?

— Ничего подозрительного. Она пользуется одной и той же канифолью уже три года, никаких изменений. Лак на скрипке оригинальный, двухсотлетний, явно не токсичный. Никаких новых продуктов в рационе, никаких новых лекарств, никаких необычных контактов.

Он закрыл блокнот.

— Если она чем-то и отравилась, мы это не нашли.

Я смотрел на экран, где светились результаты всех исследований.

Всё чисто. Всё в норме. По всем показателям, параметрам и критериям. Здоровая молодая девушка без единой патологии.

Которая ломает себе пальцы силой собственных мышц.

— Красивая теория развалилась, — констатировал Тарасов. — Ни дистонии, ни отравления, ни структурных изменений. Пациентка здорова. Официально.

— Но пальцы она себе вывихнула, — тихо сказал Семён. — Это же было. Мы все видели.

Тишина повисла над столом.

Зиновьева нахмурилась.

— Может, это всё-таки психосоматика? Конверсионное расстройство? Истерический спазм? В литературе описаны случаи, когда при конверсионных расстройствах…

— Истерический спазм не вывихивает суставы, — прервал я. — Конверсия даёт псевдопаралич, псевдослепоту, псевдосудороги. Но она не создаёт реальных повреждений. А у Инги реальный вывих. Был реальный.

— Тогда что это?

— Не знаю.

Я произнёс это спокойно, без смущения. Не знать — нормально. Главное, признавать это и продолжать искать.

— Мы что-то упускаем. Что-то базовое, очевидное. Что-то, что лежит на поверхности, а мы смотрим мимо.

— Например? — Тарасов скептически приподнял бровь.

— Если бы я знал, это не было бы упущением.

Коровин, до сих пор молчавший, прочистил горло.

— А может, это не в теле? — его хриплый голос прозвучал неожиданно громко в