Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

— Макарушка! А ты сам сможешь что-нибудь сделать, ну, поискать ее?

Вздыхаю:

— Ладно.

Пелагея вжимается в меня крепче.

* * *

На крыльце корпуса сидит Мося, то есть не Мося, конечно, а Максим Саратов.

Свежеинициированный. А неплохие у нашей колонии показатели по второй инициации, если подумать. Хвалят, наверное, Дормидонтыча наверху, в заслугу ставят… Эх. А с другой стороны, что не так? Начальник он? — он. Инициации происходят? — происходят! Под его руководством. Значит, хороший начальник!

Посмеиваясь, я даже немного хрюкнул.

— Будьте… здоровы, Макар Ильич, — медленно, как-то слегка наугад говорит Максим.

— Угу. Не за что.

Ох, неспроста он квелый такой. Раньше кинулся бы мне дверь придержать, и тут же сигаретку спросил — я не курю, и Максим это знает, но ритуально. Взглядом бы меня всего ощупал: где я был, что делал?

А сейчас сидит — глаза в точку.

— Чего хотел? — спрашиваю я.

— Я… К вам.

Еще и ко мне, надо же. А как будто крылечный столбик решил навестить!

Максиму в колонии осталось несколько дней. Сейчас он сам себе хозяин — на занятия можно больше не ходить, рейтинг свое сыграл, обнулился. Браслет у Саратова как у меня — ни желтый, ни красный и ни зеленый. Серый.

По регламенту, полагается парню быть в медблоке, да кто те регламенты соблюдает!

…Из-за Моси я несколько дней назад поссорился с Егором. Сначала — случайно — узнал о том предложении, которое он Максиму сделал.

Попытался вразумить парня — и я сейчас не про Саратова.

Куда там! Егора давно начало заносить, как в той детской книжке про огонь, воду и звонкие барабаны. Испытание барабанами Строганов начал заваливать уже давненько. А уж после того, как получил новую магию…

Короче говоря, поссорились мы.

А на следующий день Мося навсегда стал Максимом. Вместо порывистого и юркого, с гримасой на лице паренька — всегда знающего, че почем! — юный растерянный снага. Такой же ссутуленный, как и раньше — только раньше был как на пружинах, как чертик из коробки. А сейчас — просто плечи опущены. Замедлился раза в два.

Плюхаюсь с ним на лавку рядом.

— Давай-ка поговорим.

— Давайте.

И молчит.

…К концу разговора с Максимом я вспотел, точно грузовик разгружал. Сначала снага вообще ничего не мог выразить.

«Есть у тебя, — спрашиваю, — чувство, что кое-что поменялось?» — «Угу». «Нравится тебе это?» — «Не-а… Ну то есть… Не знаю… Нет». «А что поменялось конкретно и почему не нравится?» — ступор.

В конце концов показал Максиму собственную записную книжку, она же дневник. Избранные страницы. Заодно пояснил ему смысл слова «рефлексия».

— Понимаешь, для чего это?

— Понимаю, Макар Ильич, только не умею. Я ж — не вы…

— Как я уметь и не надо, надо по-своему. Идем в класс, дам листок и ручку. Показывать мне ничего не нужно, своими словами напишешь или нарисуешь — что угодно и как угодно. А потом еще раз поговорим.

Когда звучит «нарисуешь», Максим хоть немного оживляется. Чертить и рисовать он мастак. Строганов как-то упоминал: там, в его мире, в ходу бумажные деньги. Если б Саратов в той колонии оказался — наверняка бы за фальшивомонетничество. А еще наколки бы делал! Тут у нас они не в ходу.

Оставляю снага пыхтеть над рисунком, сам проверяю домашку. Думал, что вечером, в камере, ну да ладно.

Дел, конечно, невпроворот, однако поговорить с Саратовым кажется очень важным.

…И кошка еще эта!

— Вот, готово, Макар Ильич.

— Говорю, можно не показывать.

— Да не, смотрите…

На листе у Максима — два рисунка, два силуэта снага. Точнее, один и тот же, однако…

Первый — веселый карлик-марионетка, танцует, глаза горят, уши торчком. Сверху листа контуром обозначена крестовина, к которой марионеток привязывают — как ее, вага? От нее к карлику спускаются нити. Но в руках карлика такая же вага! И от нее нити уходят вверх.

На другом рисунке у марионетки все нити оборваны, а голова целиком обвязана белым бинтом — ни ушей не видно, глаз. Сидит, грустит. И тени от крестовины в воздухе нет, пустота.

Офигенно талантливо нарисовано, даже мне ясно.

— Я врубился, Макар Ильич, — мрачно говорит снага. — В чем проблема-на. Я раньше понимал, как с другими, ну, это… общаться, короче. Когда кому чо-то надо, и когда мне чо-то надо — понимал, что делать! Типа, где кого шугануть, где кому подлизнуть, — на этом слове он сплевывает, — мне, может, оно и противно было, но я понимал хотя бы! А сейчас… тупняк. И почему-то, ну…

— Растерянность, — подсказываю ему.

— Да, в натуре! И страх еще. Будто я кругом должен, а как отдавать, не знаю. И даже не понимаю, сколько должен!

Вздыхаю:

— Ну, давай разбираться по порядку. Вот было у тебя это качество, которое Егор… вынул. Как ты его сам называешь?

— Шестерничество, нах, — сплевывает Саратов.

— Ну не ругайся, этим делу не поможешь. Хорошее было свойство?

— НЕТ!

— Ответ четкий, Максим, этому я рад. Теперь спрошу по-другому: полезное было свойство?

Саратов кривится:

— Ну… Выходит, местами полезное…

— Оно у тебя в психике занимало место, — объясняю я, — работало как-то. Проросло корешками в другие свойства, с ними тоже… совместно работало. А теперь у тебя там пустота. Я, конечно, не Строганов, глазами все это не вижу, но… думается мне так.

Саратов кивает, вычерчивая на листе закорючки.

— Пустота… точно.

— Знаешь, что природа с пустотой делает?

Саратов, конечно, не Аристотель, но ответ чувствует, ежится:

— Заполняет…

Киваю:

— Да. Качество это твое — я буду его называть «услужливость», — оно, положим, было не самое положительное. Хотя, брат, видал я в людях и в снага качества и похуже, намного. Но его, видишь ли, по чуть-чуть надо было перебарывать. Знаешь, как спортсмен штангу тягает: регулярно, с прибавлением веса понемногу… А самое главное — делать это должен был ты сам. А не Строганов.

— Угу, — на листе Максима закорючки складываются в узоры, в пиктограммы.

— И вот если бы ты так делал, на месте услужливости постепенно выросло бы что-то другое. Без образования пустоты, понимаешь? А от прошлого качества осталось бы что-то полезное, ну я не знаю, наблюдательность, например. Эмпатия.

— Чо?

— Эмпатия, говорю. В учебнике по