Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Он побагровел.

— Вы… вы понижаете меня до санитара⁈

— Я распределяю обязанности. У каждого своя роль. Ты сам отказался оперировать. Я не могу и не буду заставлять. Но отпустить тебя из операционной тоже не могу. Мне нужна вся команда.

— Это унизительно!

— Это прагматично. Ты хочешь, чтобы пациентка умерла, потому что ты обиделся?

Он открыл рот. Закрыл. Желваки заходили под кожей. Руки сжались в кулаки.

Несколько секунд мы мерялись взглядами. Напряжение в комнате можно было резать ножом.

Потом Тарасов сплюнул. Фигурально, не буквально, хотя я не удивился бы и буквальному плевку.

— Чёрт с вами, — процедил он сквозь зубы. — Делайте что хотите. Но когда всё пойдёт к чёрту, когда она останется без руки или в гробу — не говорите, что я не предупреждал.

— Записано.

Я повернулся к остальным.

— И мне нужна Ордынская.

Тарасов дёрнулся, как от удара током.

— Что⁈

— Елена Ордынская. В операционной. Рядом с пациенткой.

— Да как… — он задохнулся от возмущения. — Она не лекарь! Она даже не медсестра! Она… она… — он не мог найти слов, — Она непонятно кто! С её фиолетовым сиянием! И не маг, и не целитель!

— Именно поэтому она мне нужна.

Я посмотрел на Ордынскую. Она сидела в своём углу, бледная и напуганная, но не сломленная. В её глазах горел огонёк — не страх, а что-то похожее на решимость. Или на готовность доказать свою ценность.

— Потому что обычными средствами тут не обойтись, — продолжал я, обращаясь уже ко всем. — Когда я начну резать, опухоль почувствует это. Даже без музыки она будет реагировать на манипуляции. Механическое раздражение, давление инструментов — всё это может запустить вибрацию.

— И что тогда?

— Тогда она начнёт посылать импульсы по нервам. Тело отреагирует. Спазмы, аритмия, остановка дыхания. Мы это уже видели в палате, помните? Только тогда она была в сознании и мы могли быстро интубировать. На операционном столе, под наркозом, с раскрытой раной — у нас будут секунды. Может, меньше.

Я сделал паузу.

— Мне нужен предохранитель. Кто-то, кто сможет остановить нервный шторм, если он начнётся. Кто-то, кто сможет удержать её сердце и диафрагму под контролем, пока я работаю со скальпелем.

— И вы думаете, что она… — Тарасов мотнул головой в сторону Ордынской. — Что она способна на это?

— Я видел, что она делала с пациентом во время турнира. Видел, как она запустила остановившееся сердце одной силой воли. Видел фиолетовое сияние вокруг её рук.

— Это было один раз! В экстремальной ситуации!

Тарасов смотрел на меня с выражением человека, который только что услышал, что дважды два равняется пяти.

— Я хочу использовать все доступные ресурсы. Включая те, которые не описаны в учебниках. Это не обсуждается, — нужно было заканчивать этот балаган со стороны Тарасова. Его ждет серьезный разговор. Пока я не хотел унижать его при всех, лучше было поговорить лично. Но если он и после разговора тет-а-тет не поймет, придется действовать строже. Пока его натужные попытки поставить под сомнение мое лидерство выглядели смешно.

Я обвёл взглядом команду. Зиновьева — бледная, но собранная. Семён — взволнованный, но готовый. Коровин — спокойный, как всегда. Артём — сосредоточенный, уже прокручивающий в голове протокол анестезии. Ордынская — испуганная, но с огнём в глазах.

И Тарасов. Злой, оскорблённый, но всё ещё здесь. Всё ещё в команде.

— Операция завтра утром, — сказал я. — В восемь ноль-ноль. У нас есть ночь на подготовку. Используйте её с умом.

Я повернулся к двери.

— А сейчас мне нужно поговорить с пациенткой. Объяснить ей, что её ждёт. И дать ей выбор.

— Какой выбор? — спросил Семён.

Я остановился на пороге.

— Жизнь без музыки. Или смерть с музыкой. Посмотрим, что она выберет.

Палата была залита мягким вечерним светом.

Я попросил медсестру отключить верхние лампы и оставить только торшер в углу. Так было уютнее, спокойнее. Не так по-больничному. Инге предстояло принять решение, которое определит всю её дальнейшую жизнь — или её отсутствие. Такие решения не принимают под ярким светом хирургических ламп.

Точнее в других больницах принимают, конечно. Но здесь, в своем диагностическом центре, я хотел чтобы все было чуточку по-другому. Чтобы пациентам было максимально комфортно.

Аппарат ИВЛ был отключён. Трубка извлечена из горла. Это был риск — если бы случился ещё один приступ, мы могли не успеть интубировать повторно. Но мне нужно было поговорить с Ингой. Нужно было услышать её голос. Её решение. Нельзя резать человека, не спросив его согласия.

Можно, конечно. Технически. Юридически даже, в некоторых случаях. Но это было бы неправильно. Не по-человечески.

А спасти…. Спасти я её успею!

Инга лежала на кровати, приподнятая на подушках. Бледная, измученная, с запавшими глазами и пересохшими губами. Без трубки во рту она выглядела почти нормально — если не замечать синяки от пластыря на щеках, катетер в вене, провода, тянущиеся к мониторам.

Её левая рука была зафиксирована в лангете. Пальцы, которые она вывихнула во время первого приступа, ещё долго будут заживать полностью. Сквозь белую ткань проступали очертания опухших суставов. Она то и дело косилась на них с выражением человека, смотрящего на бомбу замедленного действия.

И она была права. Бомба была. Только не в руке, а чуть выше.

Рядом с кроватью стоял стул. Я сел на него, стараясь не возвышаться над пациенткой. Психология важна. Когда врач нависает над больным, это создаёт дистанцию, подчёркивает неравенство. А мне нужен был разговор на равных. Насколько это вообще возможно между врачом и пациентом.

— Инга. Вы меня слышите?

Она кивнула. Медленно, осторожно, как будто боялась, что резкое движение спровоцирует новый приступ. Попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип — сухой, надсадный. Он был точно болезненный.

Интубация никогда не проходит бесследно для связок. Трубка, проведённая между голосовыми складками, неизбежно травмирует их. Обычно это проходит за несколько дней, но первые часы после экстубации говорить больно и трудно.

— Не напрягайтесь. Вот, выпейте.

Я протянул ей стакан с водой. Она взяла его здоровой рукой, сделала несколько осторожных глотков. Поморщилась — глотать тоже было больно.

— Спасибо, — прошептала она. Голос был слабым, еле слышным, но уже узнаваемым. Голос молодой женщины, а не хрипящего