Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Она посмотрела на свою левую руку в лангете.

— Эта рука… она создана для музыки. Если она не сможет играть, она всё равно будет мёртвой. Какая разница, сможет она двигаться или нет?

Логика безумца. Или гения. Часто это одно и то же.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда готовьтесь. Операция завтра в восемь утра.

Я встал.

— Сегодня ночью вам дадут седативные, чтобы вы отдохнули. Не ешьте и не пейте после полуночи. Утром за вами придут.

— Господин лекарь…

Я остановился на полпути к двери.

— Да?

— Спасибо. За то, что нашли и… За то, что не сдались.

Я кивнул.

— Это моя работа.

— Нет. Это больше, чем работа. Я видела других лекарей. Тех, кто говорил, что у меня истерика. Что мне нужна валерьянка. Что я выдумываю.

Она слабо улыбнулась.

— Вы первый, кто поверил, что я не сумасшедшая.

— Вы не сумасшедшая. Вы просто… необычная.

Я вышел из палаты, оставив её наедине с мыслями.

В коридоре было темно и тихо. Только дежурный свет мерцал под потолком, бросая длинные тени на пол.

Фырк ждал меня у подоконника.

— Ну что, двуногий? — спросил он. — Согласилась?

— Согласилась.

— И что теперь?

Я посмотрел в окно, на ночной город, на редкие огни в окнах.

— Теперь — спать. А завтра — резать.

Операционная номер один была храмом.

Я всегда так думал об операционных. Не в религиозном смысле, конечно. Я не верил ни в богов, ни в духов, ни в высшие силы — по крайней мере, до того как попал в этот мир с его магией и фамильярами. Но в операционных было что-то священное. Что-то, что заставляло замолкать и сосредоточиться.

Стерильная чистота, которая достигалась часами уборки и обработки. Холодный свет бестеневых ламп, не оставляющий места для тайн. Запах антисептика — резкий, химический, неприятный для непривычного носа, но для меня пахнущий работой, долгом и смыслом. Тишина, нарушаемая только гудением аппаратуры и шорохом халатов.

Здесь решались судьбы. Здесь жизнь и смерть сходились лицом к лицу, и только мастерство хирурга определяло, кто победит. Здесь не было места сомнениям, страхам, колебаниям. Только руки, инструменты и воля.

Сегодня эта битва была моей.

Я стоял у раковины, методично намыливая руки. Щётка скребла по коже, проникая под ногти, вычищая каждую складку. Горячая вода обжигала пальцы, но я не обращал внимания. Пять минут. Стандартный протокол хирургической обработки. Ритуал, который повторялся тысячи раз и который никогда не терял своего значения.

За моей спиной готовили операционную.

Тарасов расставлял инструменты на столике. Его движения были точными, механическими, отработанными до автоматизма. Он всё ещё был зол на меня — это читалось в каждом жесте, в том, как он избегал смотреть в мою сторону. Но он был здесь. Был профессионалом. И когда начнётся операция, личные обиды отойдут на второй план.

Я на это надеялся, по крайней мере.

Семён помогал ему, подавая инструменты из стерилизатора. Его руки слегка дрожали от волнения — мелкий тремор, который он пытался скрыть, но который выдавал его с головой. Первая операция такого уровня в качестве ассистента.

Я помнил это ощущение. Помнил из прошлой жизни. Страх и возбуждение, смешанные в один гремучий коктейль. Ощущение, что ты стоишь на краю пропасти и вот-вот прыгнешь.

Семён справится. Он достаточно умён, чтобы не делать глупостей, и достаточно скромен, чтобы слушать приказы.

Артём Воронов колдовал над анестезиологической станцией. Проверял аппарат ИВЛ — тест за тестом, параметр за параметром. Заряжал шприцы — тиопентал, фентанил, рокуроний, атропин, адреналин на случай экстренной реанимации. Настраивал мониторы — ЭКГ, пульсоксиметрия, капнография, инвазивное давление.

Его лицо было спокойным, сосредоточенным, абсолютно непроницаемым. Он делал это тысячи раз — вводил людей в наркоз, поддерживал их на грани между сном и смертью, вытаскивал обратно. Для него это была рутина. Высококвалифицированная, ответственная, но рутина.

И именно поэтому я хотел видеть его здесь. Мне нужен был человек, для которого катастрофа — просто ещё одна задача, требующая решения.

Коровин и Зиновьева сегодня выступали в роли наблюдателей.

Ордынская стояла в углу, бледная как полотно. Она была одета в стерильный халат и шапочку, но выглядела в них чужеродно. Как ребёнок, нацепивший мамино платье. Не лекарь, не медсестра. Что-то другое. Что-то, чему пока не было названия в медицинских справочниках.

Но именно она была ключом к этой операции. Именно от неё зависело, выживет ли Инга, если что-то пойдёт не так.

Я закончил мыть руки и подошёл к столу с халатами. Операционная сестра помогла мне облачиться: сначала халат — стерильный, завязывающийся на спине; потом перчатки — двойные, как всегда. Первый слой для защиты от крови и инфекции, второй для сохранения тактильности.

Ощущение латекса на пальцах было привычным, успокаивающим. Как перчатки боксёра перед выходом на ринг.

Ингу ввезли на каталке.

Санитары перекладывали её осторожно, профессионально. Тело, расслабленное премедикацией, было тяжёлым и неуклюжим. Глаза полузакрыты, губы слегка приоткрыты. Она была ещё в сознании, но уже наполовину там — в том странном пространстве между явью и сном, куда уводят седативные препараты.

— Инга, — я подошёл к столу, наклонился над ней. — Вы меня слышите?

Она моргнула. Медленно, тяжело.

— Да… — голос был еле слышным, сонным. — Господин лекарь…

— Мы начинаем. Сейчас вы уснёте. А когда проснётесь — всё будет позади.

— Обещаете?

Я посмотрел ей в глаза. Мутные, затуманенные лекарствами, но всё ещё живые. Всё ещё надеющиеся.

— Обещаю сделать всё, что в моих силах.

Она слабо улыбнулась.

— Этого… достаточно…

Артём подошёл к изголовью.

— Готова к индукции?

— Готова, — кивнул я.

Он взял шприц с тиопенталом.

— Инга, сейчас я введу препарат. Вы почувствуете тепло в руке, потом захочется спать. Не сопротивляйтесь, просто расслабьтесь.

— Хорошо…

Он медленно вдавил поршень. Молочно-белая жидкость потекла по венозному катетеру, смешиваясь с кровью.

— Считайте до десяти, — сказал он мягко. — Вслух.

— Один… — её голос уже становился глуше. — Два… три…

Она не дошла до четырёх.

Веки опустились. Тело обмякло. Дыхание стало поверхностным, редким.

— Сон, — констатировал Артём. — Приступаю к интубации.

Он взял ларингоскоп — изогнутый металлический клинок с лампочкой на конце. Раскрыл рот Инги, ввёл клинок, отодвинул язык. Быстрое, отточенное движение — и голосовая щель открылась перед ним, розовая и влажная.

— Трубка, семёрка.

Медсестра подала интубационную