Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

Лицо Фида каменело послойно, как застывает цемент. Сначала ушла мимика со лба, потом замерли скулы, потом губы сжались в линию, тонкую и белую, как шрам от бритвы. К моменту, когда Гризли назвал имя Кота, лицо разведчика превратилось в маску, за которой двигались только глаза, быстрые, расчётливые, переходящие с Гризли на меня и обратно.

Потом Фид перехватил автомат. Одно движение, короткое, экономное: правая рука сдвинулась по цевью вперёд, левая легла на рукоятку, большой палец нашёл предохранитель.

Щелчок. В замкнутом пространстве десантного отсека он прозвучал как приговор, напечатанный на машинке. Одно слово. Смерть.

Фид шагнул к Гризли:

— Он всё сказал. Теперь в расход.

Голос ровный. Деловой. Без злости, без ненависти, без удовольствия. Голос профессионала, который собирается выполнить работу, потому что работа требует выполнения.

Я выставил левую руку.

Ладонь «Трактора» легла Фиду на грудь, и гидравлика инженерного аватара остановила разведчика мягко, но неотвратимо, как бетонная стена останавливает мяч.

Фид упёрся в мою руку и замер. Мускулы его лёгкого «Спринта» напряглись под курткой, пытаясь продавить блок, и я почувствовал, как вибрируют его сервоприводы от усилия. Бесполезно. «Трактор» весил втрое больше и был рассчитан на то, чтобы удерживать обрушающиеся перекрытия. Один разведчик с автоматом в этой весовой категории не играл.

— Я дал слово, — сказал я. — Жизнь за информацию.

Фид посмотрел на меня. Глаза острые, колючие, с тем прищуром, который бывает у людей, когда они не согласны, но ещё не решили, стоит ли спорить.

— Я сапёр, Фид. Не палач. Мы не будем марать об него руки, — добавил я.

Секунду мы стояли так, моя ладонь на его груди, его палец у спусковой скобы, Гризли на полу между нами.

Потом Фид выдохнул. Коротко, резко, через нос. Убрал палец со скобы. Поставил автомат на предохранитель. Щелчок.

Я убрал руку.

Повернулся к кормовому люку. Гриша Епифанов стоял у аппарели, скрестив руки на груди, и наблюдал за сценой с выражением человека, который оценивает спектакль. Не плохой, не хороший. Просто фиксирует, кто чего стоит.

— Гриша, — сказал я. — Твой капитан-особист продался «Семье». Из-за него и таких, как он, гибнут наши парни. У тебя крот в собственном штабе, и ты это знаешь.

Я кивнул на Гризли, который лежал на полу и старался не дышать:

— Забирай этот кусок дерьма. Он знает схемы, каналы сбыта, имена кротов «Семьи» на твоей базе. Выжми его досуха и вычисти свою контору. Считай это подарок от старого друга.

Гриша молчал три секунды. Потом кивнул. На его лице проступил оскал, и это был не улыбка, а именно оскал старого вояки, которому наконец-то развязали руки. Зубы блеснули в люминесцентном свете, желваки обозначились на скулах, и глаза, усталые, воспалённые, вдруг стали острыми, как два гвоздя, вбитых в серое лицо.

Он достал рацию из нагрудного кармана. Нажал кнопку. Передал два коротких слова, произнесённых на частоте, которую я не распознал.

Через минуту в бокс вошли двое. Молча, через боковую дверь в стене, которую я не заметил раньше. Крупные ребята в тёмной форме без шевронов и опознавательных знаков, с лицами, которые выглядели так, будто их вырезали из одного куска гранита и забыли отшлифовать. Личная гвардия. Люди, которых Гриша держал для работы, не попадающей в отчёты.

Они подошли к кормовому люку «Мамонта», заглянули внутрь, оценили ситуацию в полсекунды и полезли в отсек. Руки подхватили Гризли под мышки, рывок, и полтора центнера штурмового аватара, стянутого стяжками, оторвались от пола, как мешок с цементом.

Гризли понял. Я увидел, как расширились его зрачки, как кровь отхлынула от лица, и в мутных глазах, которые секунду назад выражали лишь боль и покорность, вспыхнул чистый, незамутнённый ужас. Подвал службы безопасности. Люди без шевронов. Допросные, в которые входят, но из которых не всегда выходят. Это было не правосудие. Это была мясорубка для информации, и Гризли, человек, который всю жизнь продавал других, вдруг оказался товаром.

Он забился. Ноги заработали, колотя по рифлёному полу, стяжки впились в запястья до синтетической крови, и из горла вырвался крик, хриплый, рваный, с клокочущей истерикой:

— Кучер! Сука! Лучше пристрели! Слышишь⁈ Пристрели, падла!

Амбалы волокли его к двери, и его ботинки оставляли на бетонном полу бокса мокрые полосы. Крик сорвался на визг, потом на хрип, потом на бульканье. Железная дверь в стене открылась, проглотила Гризли вместе с конвоем и закрылась. Лязг засова отрезал звук, как ножом.

В боксе стало тихо.

Только Шнурок сопел на скамье в дальнем углу «Мамонта», не потрудившись проснуться. Маленький хищник спал крепко, и во сне его задние лапы подёргивались, будто он бежал по лесу, гоняя добычу, которая существовала только в его троодоньих снах.

Гриша постоял ещё секунду, глядя на закрывшуюся дверь, потом повернулся к нам.

— Отдыхайте здесь, — сказал он. — До утра вас никто не тронет.

Кивнул мне. Коротко, по-командирски. Развернулся и ушёл вслед за конвоем, и его шаги гулко отдавались в бетонном тоннеле за дверью, затихая с каждым ударом подошв о мокрый пол. Потом стихли совсем, и мы остались одни.

Четверо. И один спящий динозавр.

Я подошёл к оружейному ящику, стоявшему у дальней стены бокса, рядом с кабельным каналом и мотком старого троса. Тяжело сел.

Сервоприводы в коленях «Трактора» издали жалобный протяжный писк, который раньше я не слышал, потому что раньше колени не сгибались под таким углом после стольких часов непрерывной работы. Корпус ящика скрипнул под моим весом, но выдержал.

Я начал расстёгивать правый наплечник. Застёжки поддались с трудом, закисшие от кислоты, от грязи, от дряни, которая осела на них за последние события. Когда наплечник отстегнулся и я стянул его с плеча, стало видно, во что его превратила кислота.

Бронепластина проплавлена насквозь в двух местах, края оплавились и почернели, внутренняя подкладка превратилась в ломкую обугленную корку. Я положил наплечник на бетонный пол. Металл звякнул и покатился, тяжело, медленно, как покатилась бы сброшенная кираса после битвы.

Устал. Боже, как я устал.

Не телом. «Трактор» был молод, силён и способен работать ещё сутки без отдыха. Устал тот, кто сидел внутри. Пятидесятипятилетний мужик, который за двое суток прожил больше, чем за последние десять лет на Земле, и чей мозг, пусть даже транслированный через квантовый канал, всё ещё оставался мозгом уставшего человека со стажем, артритом и хронической бессонницей.

Я посмотрел на свою группу.

Фид прислонился к борту «Мамонта», сложив руки