"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

В тюрьме Джел кое-как справлялся. Сейчас свободы не предполагалось никакой. Его купили как раба и хотят подарить. А чего хотят от него до того, как подарят?.. Раб не человек, он глазастая кукла или скотина. Если кукла не встает, где поставят или не ложится, где положат, ее принуждают силой. Когда скотина не слушается, ее связывают, бьют, убивают. Или она сама душит себя теми веревками, которыми ее связали, чтобы не допустить издевательств. Неужели так и придется сделать?.. Нет. Пожалуйста, нет. Люди, одумайтесь, жизнь, не проси невозможного, наркотическая дрянь, скорее выветрись из головы...

Стены поплыли в сторону, птица под потолком заскребла крылом деревянную обшивку. Джел оступился на подвернувшейся под ногу пустой фляжке, повалился назад, ударился спиной в гулкое, покрытое ковром дерево, и плавно съехал по ковру на пол, а одеяло накрыло его с головой. До жаровни ему теперь было не достать.

Глава 5

* * *

Во сне он видел горящее отраженным светом Океана-Гелиоса небо Аваллона - самое красивое из воспоминаний своего детства.

Последние часы перед отлетом он провел наверху, на жгучем морозе. Он сидел с подветренной стороны сугроба и глядел в небо, где струилась потоками плотного света корона из белых, зеленых и пурпуровых лучей, то разворачиваясь в занавес, расцвеченный перетекающими друг в друга красками, то снова собираясь в зените султаном пышных перьев. Порой из-за горизонта выплывали светящиеся зеленые облака или сказочные животные, которые брели по небу и вдруг разбрызгивались по беззвездному черному бархату веером острых лучей, чтобы снова возникнуть в другом месте и в других комбинациях красок.

Расставание с окутанным вечной ночью, навсегда закованным в лед Аваллоном, единственной планетой Валла, коричневой звезды, приближалось с каждым облачком пара, вырывающимся на мороз от его дыхания.

По снегу вокруг плясали цветные пятна света и тени. Ветер становился все сильнее. Джел замерз, но в шахту лифта возвращаться не спешил.

Город под двумя километрами ледяного панциря жил незаметной с поверхности жизнью. Там, глубоко подо льдом, находились хрустальные гроты, заполненные молочным туманом пещеры термальных источников с радиоактивными водами и гигантские, источенные лабиринтными тоннелями и выемками грунта, циркониево-гафниевые месторождения.

Из-за повышенного общего радиационного фона и спецификации планеты как источника радиоактивного сырья и тяжелых металлов для космического строительства, на Аваллоне строго поддерживалась стабильность и чистота генетически модифицированной для его условий расы.

Джел родился с мутацией в клетках печени и костного мозга, доза выживаемости для него была вдвое меньше обязательной для аваллонца. Он всегда знал это и относился к этому спокойно. Случай был достаточно частый для Аваллона и других недавно заселенных промышленных планет со специально созданными для них расами поселенцев.

Что ж, зато теперь он будет учиться на Внешних Станциях и увидит другие миры.

Много разных миров...

Ему вдруг жаль стало прощаться с Аваллоном, с его черно-огненным небом, морозами, метелями, бескрайними просторами ледяной поверхности, светящимся Океаном-Гелиосом, ледяным Городом, свободой далекого от центров цивилизации окраинного мира...

Свобода - вот что все время его беспокоит.

Он вздрогнул от пробравшего его холода и понял, что проснулся окончательно.

Видение событий десятилетней давности растворилось, хотя ему по-прежнему было тревожно, и не оставляло ощущение, посетившее его в те часы на Аваллоне: Открытая Дорога в Будущее. Свободная дорога.

Hа самом деле в тот раз никакой такой свободы он не приобрел, а только лишь попал из одной зависимости в другую, более жесткую. Но тогда он был ребенком, и самостоятельность в нем никто направленно не воспитывал. Послушание по отношению к более опытным во всем старшим считалось для него естественным, вполне нормальным поведением. Так его учили, и он над этим не задумывался. Зависеть от посторонней воли, чьих-то необсуждаемых решений для него было привычно. А это значит, что в том положении раба, в котором он сейчас находится, ничего нового для него нет, и переживать тут совершенно нечего.

Тогда зачем же ему снятся такие сны? Сказано: локальная система находится в состоянии несвободы тогда и только тогда, когда действия, определяемые ее внутренними алгоритмами, не совпадают с действиями, к которым ее побуждают внешние факторы. И наоборот: локальная система находится в состоянии свободы, когда внешние факторы, существующие вне объема информации, необходимого внутренним алгоритмам для принятия решения, не оказывают влияния на принятие данного решения. Думать тут не о чем, все определено заранее. Стоит захотеть быть несвободным, полюбить состояние несвободы, и ты как будто уже не раб, а человек вполне свободный, раз все это согласуется с твоей собственной волей и желаниями...

Выводы, которые за этими рассуждениями тянулись, не очень радовали в плане стремления к скорейшему возвращению на Внешние Станции. Где-то здесь он успел наглотаться совсем не той свободы, в единственном варианте существования которой его убеждали раньше. То ли когда спешил по пустыне за убегающей лошадью, боясь, что следы ее на песке скоро сравняет ветер. То ли в тюремном дворе, когда, прячась от солнца в тени стен, следил за полетом птиц в просторном золотисто-синем небе Диамира, и пытался представить себе жизнь различных существ, не стесненных в передвижении условностями социального положения и пространственными рамками - такими, как тюремные стены. То ли свобода все это время дремала в нем вместе с памятью о прекрасном Аваллоне.

Ощущение начала пути все еще оставалось в его сознании. С ним он и открыл глаза. Совсем в другом настроении, чем был вчера. Сейчас он верил: раз выжил в катастрофе, сумел пережить все, что случилось с ним после, выживет и дальше. Если, конечно, станет допускать в свою голову поменьше паники. Сумеет и справится, выберется, вывернется, пробьется, как выбирался не раз в пустыне и в тюрьме. Не спешить, не пороть горячку. Смотреть вокруг. Думать. Запоминать. Учиться.

Учиться он умеет.

Ему нужно продержаться тринадцать лет, пока не восстановит себя "блюдце". Не ерунда, конечно. Срок, почти равный его прожитой, не такой уж большой и не очень плотно заполненной событиями жизни. А потом... А, впрочем, что потом. Он с "сейчас" еще не все понял и разобрал.

Мерно вздрагивая тяжелым корпусом, корабль шел под парусами. Через узкий иллюминатор из мутных мелких стеклышек в частом металлическом переплете проникал то ли утренний, то ли вечерний тусклый свет. Сколько времени проспал, Джел не имел ни малейшего представления. Разбудили его сны; качка, скрип снастей, гудение ветра в парусах и корабельный врач Скиллар Скей, на столике у иллюминатора перебиравший в тазу свои