Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

Я ударил третий раз — уже с рывком, с проворотом бедра, всем телом. Чётко по шву.

Птица завизжала. Это не был звук, к которому готовишься. Это был удар током в позвоночник; мир на миг стал белым. Я моргнул — и увидел, как феникс дернулся и выронил часть сетки. Одна «струна» упала на землю рядом, прожгла канавку и затихла.

— Держится, — процедил Алексей. — Сильная.

Феникс взял высоту, но уже не так ровно. Молния текла по жилам рваными, неровными «кусками», огонь мигал. Он складывал заряд, но огонь мешал — как два несогласованных сердца. Ему нужно было вернуться в ритм. Значит, мы должны не дать этому случиться.

— Сбей ему «дыхание», — сказал Алексей. — Сверху.

— Я не птица.

— Ты — универсал с усилением. Прыгни.

— Умрём от собственной глупости, — поставил диагноз попугай. — Но хотя бы интересно.

Я вдохнул и ускорился. Два шага — усиление ног — прыжок. Воздух подхватил, но это не Алексей — разлом. Я почувствовал порыв, он вынес меня чуть выше, чем я мог рассчитывать. Феникс шёл мне навстречу. Я поймал его правую жилу глазами — тонкую, как струна, — и ударил ладонью сверху вниз, как по проволоке. Руку свело. В глазах потемнело. Но жила лопнула.

Птица закрутилась вокруг своей оси, навалилась на оставшееся крыло и кувыркнулась к земле. Алексей успел слегка смягчить удар. Я приземлился плохо, ощутив отдачу в ногах, но устоял, сглотнул горечь и крикнул:

— Добиваем!

Феникс поднялся — но уже вяло. Искры бегали по нему разрозненно, как по мокрому ножу, огонь не мог схватиться в единый факел. Я увидел, как на стыке грудных перьев серебристая «шина» мигает: включается — гаснет, включается — гаснет.

— Туда, — указал Алексей.

Я рванул, шаг, рывок — и ударил разом: коротко, точно, на третьем мигании, когда жила давала сбой и огонь делал вдох. Кулак вошёл в «шину» с хрустом. Она лопнула, как стекло, но без осколков — разъехалась искрами.

Феникс тряхнул крыльями, разметал воздух и распался. Огонь, лишённый «каркаса», расползся, как ткань без нитей. Он ещё пытался держаться — но был уже не организмом, а пламенеи. Факел подпрыгнул, захлестнул сам себя, изошёл паром и затих.

На земле остался круг обожжённого камня. И несколько тонких, обломанных серебристых жил, похожих на оплавленные струны. Они ещё искрили — осторожно, как дурные воспоминания.

Я сел на корточки. Пот с меня тек ручьём, сердце стучало в рёбра, как кулак в дверь. Пальцы дрожали. В предплечье время от времени пробегали «иголки» — эхо удара.

— Живы, — сказал Алексей и тоже присел. — Запомни: у молнии всегда есть цепь. Разрываешь — огонь остаётся один. А огонь один — это всего лишь топливо.

— Не говори так о моих родственниках, — пробормотал попугай. — Я птичка, мне обидно.

Я усмехнулся, вытирая лоб.

— Идём? — спросил.

— Нам бы минуту, — Алексей поводил плечами, разминая сустав. — Ты руку чувствуешь?

— Чувствую, — признался я, — плохо.

— Ничего. Отпустит. Молния дело неприятное, но если сразу не убило, то всё хорошо.

Мы посидели молча. Разлом вокруг не успокаивался. Наоборот — будто прислушивался. Я вдруг поймал себя на мысли, что наши победы слышны ему так же, как нам — потрескивания. С каждой такой победой он менялся. Где-то прибавлял жару. Где-то охлаждал. Где-то сдвигал «швы».

— Кирилл, — сказал Алексей тихо. — Ты всё замечаешь быстрее. Это хорошо. Но не заигрывайся. Здесь важна каждая секунда. Ошибка — и нас просто размажут.

— Понимаю.

— Нет, — он покачал головой. — Понимать — одно. Поймать — другое. Ровнее дыши. И смотри на стыки, а не на красоту.

— Я не вижу здесь красоты, только искаженные стихии.

— Вот и отлично.

Мы поднялись. Я размял пальцы, дождался, когда «иголки» в предплечье стихнут, и пошёл дальше. Земля стала плотнее, камень — выше. Гряда уходила ступенями. Каждая ступень — как дверь в новую комнату, где свои законы.

Следующий запах пришёл раньше звука. Прелый, тяжёлый, аптечный. Как в больнице, где слишком много чистоты, а за чистотой прячется что-то больное.

— Жизнь, — сказал Алексей.

— И смерть, — добавил попугай, гнусаво сглатывая. — М-да.

— Это ведь то, о чём ты говорил, — вспомнил я. — Язвы, которые затягиваются?

— Да. Там главная ошибка — пытаться «победить смертью». Она только кормит этот вид. Нам нужно, чтобы «жизнь» с «смертью» сцепились сильнее, чем могут выдержать.

— То есть не разрушить, а сорвать соглашение?

— Примерно. Их держит граница. Ищем шов.

Я кивнул, и мы пошли дальше — туда, где под ногами почва стала мягкой, маслянистой, а воздух тянулся горьким запахом настоев и гнили. И у меня внутри снова щёлкнуло: я уже не просто ждал монстра. Я ждал места, где две силы не договорятся. Там — наш вход.

Разлом, кажется, слышал. И улыбался.

Мы с Алексеем углублялись всё дальше — и разлом заметно менялся. Лес исчез так же внезапно, как и начался. Вместо деревьев — влажная низина, похожая на заболоченную котловину. Под ногами чавкало, воздух тяжело пах тухлой влагой, тиной и чем-то ещё… чем-то сладко-гнилым, от чего мутило и хотелось зажмуриться.

— Не нравится мне это, — пробормотал Алексей, вглядываясь вперёд. — Слышишь? Тишина. Даже разломы редко бывают настолько тихими.

Я прислушался. Да, кроме липкого чмокания грязи под сапогами — ничего. Ни ветра, ни капель, ни хруста веток.

— Туман, запах смерти, многослойная грязь… — Попугай тихо чертыхнулся у меня на плече. — Двуногий, готовься. Здесь что-то живое. И очень неприятное.

Мы шагнули между двумя потухшими каменными столбами — будто светофорами перед очередной зоной. И туман действительно «ожил». Он стал плотнее — не серым, а зеленоватым. Глаза режет. В груди появляется липкое ощущение будто тебя одновременно тянут в две стороны.

Я уже хотел что-то сказать… когда земля перед нами вздулась пузырём. Пузырь треснул. Из неё поднялось нечто.

Сначала я подумал, что это скелет. Огромный, вытянутый, будто из останков лося. Но кости были обтянуты рваными клочками серой плоти, покрытой гноящимися язвами. Некоторые язвы едва