Соната Любви и Города: Дракон - Анна Игоревна Рудианова

— Девочки, а ну-ка быстро топим лёд! — Верховная, как генерал на параде, чётко отдаёт приказы.

Хворь, батя и Видящие встают кругом, чтобы контролировать Дизверко, когда он окажется на свободе.

Я отключаю телефон.

— Живучий какой. — Лёд растоплен, Дизверко распластался в грязной луже. Трогаю пульс, нитевидный, но пациент точно жив. — Скорую вызываем и в Мариинскую, к тёте Алёне?

Батя кивает.

— Можешь их вообще в одну палату запихнуть? Поставим там щит и охрану из наших, чтоб не распыляться.

Чувствую, что пошлют меня мои знакомые с такими просьбами, но звоню. Какие ещё варианты? Не тащить же русалку в казематы СМАКа, а без жены Дизверко ещё чего-нибудь учудить может. Надо их вместе держать и под присмотром.

— Клаву мы забираем. Всё-таки преступница. — Подходит Святослав и пытается оторвать Любу от подруги, когда я возвращаюсь к своим после телефонного разговора.

Они стоят рядом, держатся за руки и хлюпают носами.

— Пожалели бы девочку, невиноватая она, — вздыхает главнющая ведьма. Её Любушка Лидией Ивановной называет, а я б назвал Бабой-ягой.

— За главного в СМАКе теперь Хворь. С ним разговаривайте, — Славка машет рукой в сторону пожилого Видящего. — Но сейчас важнее устранить последствия появления дракона. Или помогайте, или не мешайте. В одиночку только не ходите. Пока тварь воскресшую не поймали, опасно. Алёне Александровне больше пятисот лет было. А он её за пару минут выпил. Дракона до безумия довёл. Будьте осторожны.

— Спасибо, Слава. — Люба неохотно кивает парню.

И мне инстинктивно хочется дать ему в морду. Тоже мне развели панику.

— Ну и вам спасибо. Ведьмы, а нормальные совсем, — богатырь смущённо чешет затылок и посматривает в сторону Цветолины.

Та фыркает и отводит взгляд.

— И красивые, — Святослав довольно улыбается. — Может, всё-таки будем дружить?

— Мы обсудим этот вопрос с вашим руководителем, — Верховная встаёт перед Святославом, закрывая ему обзор на фигурку своей подчинённой.

Я беру мою Конфетку под локоток и собираюсь увезти домой. А там осмотреть, согреть и утешить.

— Толик, ты сказал, что знаешь, кто этот восставший, — напоминает Люба, неохотно отрываясь от подруги.

— Да какой восставший! Друг это мой!

— Любимый! — кричит в этот момент Клавдия, моментально оживая. Она тянется руками к незнакомцу, появившемуся непонятно откуда, будто из-под земли. — Ты пришёл спасти меня!

Мы все поворачивает головы в сторону Невы, откуда, будто призрак, сквозь снег появляется фигура мужчины.

6

ЛЮБОВЬ

Это обычный мужчина. За исключением того, что он проходит мимо Видящих, совершенно не замечая, как они пытаются остановить его. Он не обращает внимания на снег и на лежащего на земле начальника СМАКа. Игнорирует Толика, перегородившего ему путь и дергающего его за рукав пуховика.

— Любимый, это же я! Вспомни, я твоя Клава. Боренька, ну же, приди в себя! — кричит Клава.

Мужчина отмахивается от Толика, подходит к ней вплотную, хватает за шею и приподнимает одной рукой над землёй. Клава сжимает его запястья, по её щекам текут слёзы.

— Я как никогда в себе, — отвечает ей мужчина, в котором я узнаю друга Толика.

Его помощник и коллега — Борис вроде бы. Анестезиолог. Его глаза заволакивает тьма, а ладони без перчаток чернеют. И Клава уже просто хрипит от страха и нехватки воздуха.

Их обоих окутывает снежный вихрь, словно коконом заметает ненастье, но Толя втискивается внутрь и вырывает Клавдию из рук обезумевшего мужчины.

— Она! Вы не понимаете. Это всё она! Она меня сделала таким! Она! — крики Бориса глушит снег. Хорошо, что метель смела всех прохожих. — Я-то думал, это просто совпадение, непруха по жизни. А тут магия, оказывается. — Слово «магия» он коверкает, противно кривит рот и тут же матерится.

— Я спасла тебя! — рыдает Клава на снегу у его ног. Кутается в платок, будто это может спасти её от холода.

Клим Анатольевич держит щит, не давая Борису подойти ближе и свернуть Клаве шею, а Толику — протиснуться к другу. Борис бьёт чёрными кулаками по прозрачной преграде и говорит, говорит, говорит…

— Пока не пришёл в себя, в памяти как пелена. Словно во сне был всё это время. Или в фантастическом фильме. Духи, домовые, говорящие статуи…

— Фэнтези, — перебивает внезапно Давид Хворь. Он садится прямо в снег и устало подпирает щёку рукой. Шапка падает рядом, но он не обращает внимания.

Ну ещё бы, мы все ужасно устали. И вот этот самый восставший сейчас как нельзя не вовремя.

— Что? — Борис хмурится, теряя нить разговора.

— Ну, фантастика слишком общее понятие. Есть научная фантастика, когда космические корабли бороздят вселенную, а у тебя по всем признаками фэнтези вырисовывается. Такое славянское даже. — Хворь смахивает снег с головы и нетерпеливо машет рукой: — Неважно, продолжай.

— Неважно, да. Я воспринимал это как сон. Ну, говорят — поешь, я и ел. Говорят — иди, шёл. А оказывается…

— Видимо, ты и есть наш зомби. Тебя убили, потом воскресили. Ты не человек больше. И питаешься магией. — Хворь бьёт информацией, как пулями. Этот сюрреалистический разговор невозможен, но всё-таки происходит. — Как зовут-то тебя?

— Ха-ха-ха! — Смех Бориса безумен, оглушителен и опасен. — Вы не понимаете. Плевать мне на то, что я умер. Проблема в том, что она убила мою семью. — Он тычет в мою подругу скрюченным пальцем.

— Клавдия? Она бы не сделала этого! — заступаюсь я за Клаву.

Смотрю на неё, но она отводит глаза. Зато Борис переводит внимание на нас с Толей, смотрит внимательно то на меня, то на Толю, но обращается только ко мне.

— Да что ты знаешь! Она моей любовницей была, ещё когда Дарина с Оленькой живы были! Я её несколько раз бросить пытался, а никак не мог. — Коллега Толика раздражённо стирает снег с лица. — Всё думал, что околдовала она меня, не иначе. Ноги сами к ней шли.

— Ты любишь меня! — отчаянно, с надрывом ревёт Клава, тянется к Борису, но упирается в щит. Царапает его посиневшими ногтями и скулит.

— Никогда я тебя не любил! — орёт Борис, вокруг него искрятся молнии сырой неукротимой силы. Вся энергия, что он сожрал, рвётся наружу.