Криминалист 9 - Алим Онербекович Тыналин

Неслучайный ритм. Механический.

— Дайте карандаш, — сказал я. — И линейку, если есть.

Минц молча подал остро отточенный карандаш и металлическую линейку из ящика стола. Я приложил линейку к распечатке и провел три вертикальные черты вниз через всю полосу, отсекая три столбца: время открытия позиции, время появления новой котировки на табло и результат.

— Смотрите, — сказал я. — Вот время, когда он открывает сделку. А вот время, когда рынок по этому контракту двинулся, когда новая цена пришла на табло. — Я повел карандашом сверху вниз, от строки к строке. — Везде один интервал. Он открывает позицию за двадцать-тридцать секунд до того, как цена меняется на табло. Не за минуту. Не за пять минут. Не наобум в течение дня. Каждый раз в одном и том же узком окне перед самым движением. Двадцать — тридцать секунд. И ни разу не раньше.

Минц наклонился, поправил очки, прошелся взглядом по моим чертам, строка за строкой. Я видел, как до него доходит, он бледнел и хмурился одновременно.

— Если бы этот гений предсказывал рынок, — сказал я, — разброс был бы хаотичный. Угадал бы за минуту, за две, иногда вообще наугад. Но тут нет разброса. Тут постоянная величина. Он не предсказывает. Он уже знает котировку, за двадцать-тридцать секунд до того, как ее увидит весь остальной зал. Каждый раз ровно на это время раньше всех.

В кабинете стало тихо. За окном гудел ветер с озера, далеко внизу шумел утренний город.

— Откуда, — проговорил Минц, не отрывая глаз от черт на бумаге, — откуда человек может взять такую задержку? Откуда он узнает цену раньше биржи?

Я выпрямился и положил карандаш на распечатку.

— Этого, — сказал я, — я пока не знаю.

Минц посмотрел на меня поверх очков.

— Но вы сможете узнать?

— Для этого я здесь. — Я снова глянул на семь полос, на ровный, механический, нечеловеческий ритм в колонке времени. — Двадцать пять секунд это не везение и не чутье. Это техника. Где-то в цепочке между ценой и этим залом есть дырка ровно в двадцать пять секунд шириной, и кто-то в нее залез. Мне надо понять, как устроена эта цепочка. С самого начала, от того места, где рождается цена, до того, когда вспыхивает на табло, которое видит весь зал.

Я повернулся к Дэвису, молча стоявшему у двери.

— Мне надо в торговый зал, — сказал я. — Хочу своими глазами увидеть, как там появляются котировки.

Дэвис договорился с маклером по фамилии Финнер, и тот провел нас в зал.

Я ожидал чего угодно, но не этого. Зал биржи исполинское помещение с потолком футов в тридцать, и в нем стоял непрерывный рев, какого я не слышал нигде.

Сотни людей в ярких пиджаках, красных, зеленых, желтых и синих, каждый цвет означал свою фирму, толпились в восьмиугольных ступенчатых ямах посреди зала, кричали, вскидывали руки, тыкали пальцами, отгибали и сжимали кулаки в каком-то яростном немом языке жестов поверх крика.

Финнер потом объяснил, что ладонь к себе значит покупаю, а от себя — продаю, пальцы показывают цену и количество. Под ногами по щиколотку лежали скомканные бумажки, обрывки ордеров, и к концу дня, сказал Финнер, их сгребают лопатами.

Вдоль стен тянулись гигантские табло «Сандстранд», черные панели, по которым бежали ряды цифр, белым по черному, котировки на сою, кукурузу, пшеницу и мазут. Цифры щелкали, сменяясь, целыми строками, и весь зал, все эти сотни орущих людей, не сводили с табло глаз.

Табло было оракулом. Оно говорило цену, и по этому слову каждый раз двигались деньги. Миллионы денег.

Я смотрел на белые цифры бегущие по табло, и тихо усмехнулся про себя. Кому, как не мне, можно перевернуть все вверх дном. Весь этот зал, все эти орущие люди в цветных пиджаках отдали бы душу за то, чтобы узнать цену на полминуты раньше соседа.

А я знал кое-что покрупнее, я помнил, в какую сторону пойдет вообще все, какие из этих контрактов взлетят через годы, какие компании лопнут, какие войны и кризисы качнут рынок. Человек из будущего на товарной бирже это ведь и есть тот самый совершенный оракул, о котором мечтает каждый игрок.

Где-то я даже читал про такого, разорившийся биржевик проваливается в Нью-Йорк двадцать восьмого года, за пару лет до Великой депрессии, и обчищает Уолл-стрит подчистую, зная наперед день краха. Красивая сказка. Я бы и сам так жил, если бы судьба закинула меня к джазу и сухому закону, а не в семьдесят второй с жетоном ФБР в кармане.

Но в том-то и штука, что мое знание будущего тут бесполезно. Я помнил историю крупными мазками: кризисы, выборы, цену на нефть через десятилетие.

А здесь шла игра на секунды и центы, на то, поднимется ли соя на четверть пункта в ближайшую минуту. Никакой попаданец этого не помнит.

Это знание не из будущего это знание бегущее по проводам. И добывал его не пророк, а некий умелец, сумевший как-то проникнуть в систему подачи информации между Нью-Йорком и Чикаго.

Вот это уже по моей части.

Финнер, плотный лысоватый человек в желтом пиджаке, перекрикивая гул, водил меня вдоль ям и объяснял механику.

— Котировки приходят из Нью-Йорка! — кричал он мне в ухо. — С тамошней товарной биржи, по телетайпу, по линии «Эй-Ти-энд-Ти»! Приходят сюда, обрабатываются и выводятся на табло! Между Нью-Йорком и нашим табло есть техническая задержка, никуда не денешься! Все знают и привыкли!

— Сколько составляет задержка? — крикнул я.

— Полминуты примерно! Двадцать пять-тридцать секунд! Сигналу надо пройти через коммутатор и лечь на табло! Это физика, агент, провода длинные!

Двадцать пять секунд. То, что надо.

Я стоял посреди ревущего зала и смотрел на табло, на бегущие белые цифры, и в голове все сошлось.

Холодно и просто. Вот оно, окно. Цена рождается в Нью-Йорке. Потом двадцать пять секунд ползет по кабелю через полстраны, через коммутатор, на это табло, к этим орущим людям. Но в этом промежутке в полминуты цена уже существует, но здесь, в зале, ее еще никто не видит.

Никто, кроме одного человека.

Тот, кто как-то ухитрился прочесть котировку до того, как она доползла до Чикаго и легла на табло, видит будущее. Не угадывает или предсказывает.

Просто читает цену на двадцать пять секунд раньше всех в этом зале и