Криминалист 9 - Алим Онербекович Тыналин

терминалу сквозь снежную крупу, над Чикаго мело с самого озера, и в иллюминатор я видел, как наземная команда в оранжевых куртках разгружает багаж под желтыми фонарями, согнувшись против ветра.

Томпсон не соврал, мороз тут стоял злее чем в Аляске, не по градуснику, а по ощущениям. Ветер с озера Мичиган пробивал пальто насквозь, тот самый знаменитый чикагский ветер, из-за которого город прозвали Городом Ветров.

О’Хара в семьдесят втором самый загруженный аэропорт в мире, и это хорошо чувствовалось. Толпы в терминале, гул, бесконечные ряды пластиковых кресел, носильщики с тележками, объявления одно на другим. Я прошел к выдаче багажа с одним портфелем.

У выхода меня ждал человек с табличкой «Митчелл». Лет сорока, плотный, в сером пальто и шляпе с узкими полями, лицо обветренное, нос когда-то сломан.

— Карл Дэвис, чикагское отделение. — Он пожал руку крепко, по-деловому. — Машина у тротуара. Поехали, пока ее не занесло.

«Плимут Фьюри» стоял у бордюра, на лобовом стекле уже намело снежную корку. Дэвис завел мотор, включил дворники и печку, и мы выехали со стоянки на Кеннеди-экспрессвей, широкое шоссе, ведущее с северо-запада прямо в центр, в самое сердце города.

По разделительной полосе посередине, между потоками машин, шли пути надземки, «Эл», как ее тут зовут, и время от времени мимо, обгоняя нас, грохотал поезд с освещенными окнами, рассыпая искры с контактного рельса.

— Минц ждет вас завтра в восемь, — сказал Дэвис, глядя на дорогу. Снег летел в свет фар горизонтально. — Я его предупредил, что вы из Вашингтона по особому профилю. Он, честно говоря, обрадовался. Наши ребята поглядели на его бумаги, пожали плечами и сказали, что это работа для счетовода, а не для агентов. Минц обиделся.

— А вы что думаете? — спросил я.

Дэвис помолчал, перестраиваясь в левый ряд мимо снегоуборщика.

— Я думаю, старик нашел что-то настоящее, — сказал он. — Минц зануда, каких поискать, но он двадцать лет в налоговой ловил жуликов на цифрах. Если он говорит, что счет неправильный, значит так и есть. Только вот что с этим делать, никто из нас не знает. Цифры в порядке. Сделки настоящие и деньги тоже. А как свести все это вместе непонятно.

Впереди, сквозь снег, поднимались огни делового центра, Петля, Луп, как называют ядро Чикаго по кольцу надземки, что его охватывает. Темные громады небоскребов, освещенные окна, красные огни на крышах.

Дэвис свернул с экспрессвэй в город, и мы поехали по улицам, зажатым между высокими зданиями, мимо витрин с рождественскими гирляндами и фигурками Санта-Клауса, мимо армий спасения с колокольчиками у красных котелков на углах.

— Завезу вас в гостиницу, — сказал Дэвис. — «Палмер Хаус», Бюро там держит бронь. Утром заеду в полвосьмого.

Я заселился в номер, сразу заснул и утром, позавтракав, сел к Дэвису в машину.

Товарная биржа стояла на Джексон-бульваре, массивное здание тридцатого года, из тех, что строили в эпоху, когда верили в незыблемость денег. Сорок с лишним этажей известняка и гранита, ступенчатая башня в стиле ар-деко, а на самой вершине, над городом, алюминиевая статуя Цереры, римской богини зерна, без лица, потому что архитектор рассудил, что так высоко лица все равно никто не разглядит.

Внутри вестибюль поражал размахом. Мрамор от пола до потолка, высота в три этажа, бронзовые светильники, гулкое эхо шагов. Пахло так, как пахнет в местах, где ворочают большими бумагами, старой бумагой, табаком, сигарным дымом, въевшимся в камень за сорок лет. Люди в темных пальто текли через вестибюль к лифтам сплошным потоком, и все спешили.

Лифты «Отис» с латунными дверями, надраенными до блеска, вознесли нас вверх с мягким гулом. Лифтер в форменной куртке называл этажи.

Мы поднялись к административным помещениям биржи, прошли коридором с матовыми стеклянными дверями и табличками золотом, и Дэвис постучал в одну из них.

Гарольд Минц оказался ровно таким, каким я его представил по описанию. Сухой, под шестьдесят, в сером костюме, застегнутом на все пуговицы, в очках без оправы, с прямой спиной и тонкими губами человека, который двадцать лет читал чужие гроссбухи и разучился улыбаться.

Кабинет под стать хозяину. Голые стены, металлический стол, шкаф с папками, ни одной личной вещи, кроме фотографии в рамке, повернутой к стене.

— Специальный агент Митчелл. — Он пожал мне руку коротко, сухой ладонью. — Мне сказали, у вас математическое образование.

— Есть немного.

— Слава богу. — Он повернулся к длинному столу у окна. — Тогда вы первый человек за неделю, с кем я смогу говорить на одном языке.

На столе лежали распечатки, рулонная бумага «Бэрроуз», та широкая бумага с зеленоватыми полосами и перфорацией по краям, на которой печатают бухгалтерские машины. Минц размотал рулоны и прижал концы стеклянными пресс-папье. Семь полос, семь счетов.

— Я нашел семь подозрительных счетов к этому моменту, — сказал он. — Начал с того одного, где порог превышает девяносто один процент, потянул за доверенности и связи и вышел еще на шесть. Все на разные подставные имена, все в трех брокерских домах на Ла-Салль. Но узор один и тот же. — Он провел рукой над бумагой. — Смотрите сами. Даты, время открытия позиции, инструменты, направление, сумма, время закрытия и результат. Все сделки реальные, проведены через биржу, чистые с точки зрения процедуры. Комар носа не подточит. И при этом они выигрывают почти всегда. Я за двадцать лет в налоговой не видел ничего подобного.

Я склонился над распечатками и стал молча читать. Минц это оценил, он стоял рядом и не мешал, как я Чену в лаборатории, как все настоящие специалисты, которые понимают, что человеку надо дать время ознакомиться с материалами.

Я читал строку за строкой. Соя, кукуруза, мазут, снова соя. Позиция открыта, через минуту-другую закрыта, получена прибыль.

И так каждый раз. Изредка убыток, мелкий, будто для отвода глаз. Суммы скромные, по восемьсот, по тысяче двести, по две с половиной долларов, ничего, что бросилось бы в глаза проверяющему по отдельности.

Но в массе, в колонке результатов, шла почти сплошная череда плюсов, и от этой череды веяло чем-то неживым. Человек так не выигрывает. Он ошибается, сомневается, жадничает и теряет деньги. Здесь не ошибался никто.

Я смотрел не на суммы. Деньги это следствие. Я смотрел на время.

Время открытия каждой позиции и время, когда рынок двигался по этому инструменту. И чем дольше я смотрел, тем отчетливее проступал ритм, один и тот же, на всех семи полосах,