Истинная для двоих. Пленница желания - СИрения

теле, как она раскрывается, становится еще влажнее и горячее. Мое тело откликнулось на это открытие мгновенным, мощным зовом крови, заставившим меня на миг забыть о холодном расчете. Жар разлился по всем моим жилам, сосредоточившись внизу живота тугим, тяжелым желанием.

— И, наконец, третий урок, — мой голос стал низким, властным, а пальцы медленно, плавно провели по самой сокровенной, скрытой части ее тела, обнаруживая там уже готовую, трепетную влажность. — Оно находит свой дом именно здесь. Горячее и совершенно неподконтрольное тебе.

Она вскрикнула, ее тело выгнулось, пытаясь уйти от моих рук, но стол и моя воля держали ее в плену. Ее попытки сопротивляться лишь разжигали меня сильнее. Каждое ее движение, каждый сдавленный стон были в моей власти над ней.

— Лежать смирно, — скомандовал я, требуя полного подчинения. — Учись.

Я продолжил ласкать ее, изучая каждую складку, каждую реакцию ее тела. Она была невероятно отзывчивой. Каждое движение моих пальцев вызывало у нее новый спазм, новую волну стыдливой влаги, которая лишь подливала масла в огонь моего желания. Ее тихие стоны, смешанные с рыданиями, были самой восхитительной музыкой, которую я слышал за последние века. Я чувствовал, как теряю хладнокровие, как мой собственный пульс учащается следуя за ее трепетом.

— Теперь… твоя рука, — я высвободил ее запястье и силой заставил ее дотронуться до самой себя там, внизу. Мое сердце бешено колотилось в груди. Видеть ее, такую невинную и такую развращенную моими руками. — Покажи, как ты себя желаешь.

Она пыталась сопротивляться, вырваться, но моя воля была сильнее. Ее пальцы, дрожа, коснулись ее же плоти. И… остались там. Ее собственное прикосновение, ведомое моим руководством, оказалось для нее шоком. Она замерла, чувствуя, как ее же тело отвечает ей жаром. Восторг ударил мне в голову, как крепкое вино.

— Да, вот так, — поощрял я, наблюдая, как ее бедра начинают непроизвольно двигаться в такт. Моя плоть ныла от напряжения, но я подавил это желание. — Чувствуешь? Это и есть сила. Сила, которую я в тебе открыл.

Я стоял над ней, наблюдая, как она постепенно забывает о стыде, о страхе, о моем присутствии. Ее тело извивалось на столе, подчиняясь инстинкту, который я в ней разбудил. Я чувствовал себя творцом, демиургом, наблюдающим за рождением новой вселенной — вселенной ее плоти, которую я вызвал к жизни. Это было зрелище потрясающей красоты. И все это — мое творение.

— Кончай, — приказал я, и мое тело отозвалось на это зрелище напряжением, от предвкушения, от почти физического ощущения ее наслаждения. — Кончай сейчас же.

Ее крик был тихим, сдавленным, но от этого не менее мощным. Ее тело затрепетало в моих руках, сжимаясь в волнах оргазма, такого сильного, что слезы брызнули у нее из глаз. Она билась о стол, ее пальцы впились в дерево, а я держал ее, чувствуя, как бушует ее плоть, заставляя терять контроль окончательно. В этот миг я ощущал себя богом. Ее богом.

Когда судороги стихли, она обмякла, задыхаясь от собственного наслаждения. Глубокое удовлетворение разлилось по моим жилам. Я бережно поднял ее на руки и отнес к кровати, укрыв своим плащом. Она лежала с закрытыми глазами, не в силах смотреть на меня. Ее щеки пылали от стыда, но ее тело еще мелко дрожало. Я налил ей воды, поднес к губам. Она послушно сделала несколько глотков. Вид ее покорности был сладок, как мед.

— Завтра, — сказал я, отставляя бокал и проводя рукой по ее волосам, — ты будешь помнить этот урок. Ты будешь помнить, что любое прикосновение твоих рук — это мое прикосновение. Что любое удовольствие, которое ты даришь… ты даришь потому, что это я позволил тебе его узнать.

Я вышел, оставив ее одну. Урок был усвоен. Завтра, когда ее пальцы коснутся моей кожи, они будут дрожать от памяти о сегодняшнем вечере.

Глава 13

Грем

Я не пошел в казармы. Я не пошел никуда. Я просто стоял в тени за колонной, в том самом проклятом зале, и не мог пошевелиться. Казалось, если я сдвинусь с места, земля разверзнется, или стены рухнут, или я сам взорвусь от той лавы, что кипела у меня внутри. Каждый мускул был напряжен до предела, каждая жила на шее пульсировала в такт бешеному стуку сердца. Я чувствовал вкус крови на губах — я прикусил их, пытаясь сдержать рык, рвущийся наружу.

Перед глазами стоял ее облик, застрявший в сознании, как заноза. Полупрозрачный шелк, прилипший к влажной от усилий коже, обрисовывавший каждый изгиб, каждую линию. Изгиб спины, когда она кружилась в этом проклятом танце, гибкий и грациозный, как у лесной кошки. Тень между грудей, мелькавшая в такт движениям, дразнящая и манящая. Ее глаза, полные огня и ненависти, блестящие, как отполированный обсидиан. Она была великолепна в своем гневе. И вся эта картина была отравлена одним лишь фактом — все это было для него.

И его лицо. Его самодовольное, прекрасное, отвратительное лицо. С тем холодным интересом, с той хищной, едва заметной улыбкой, играющей на губах. Он смотрел на нее, как на новую, диковинную игрушку, которую только что приобрел. Как на удачную покупку, чью ценность еще предстоит оценить. А она… она смотрела на него. Прямо в глаза. Вызовом. И в этом взгляде было не только сопротивление. Было признание. Признание его силы, его власти. И это жгло меня изнутри, как раскаленный уголь.

Он коснулся ее. Всего лишь поцелуем воздуха, шепотом в ухо. Но я видел, как она вздрогнула. Не от отвращения. Не так, как вздрагивала от моих первых прикосновений в лесу. От странного, запретного интереса. И это сводило меня с ума больше всего. Больше, чем его насмешки, больше, чем ее танец. Эта крошечная, почти невидимая реакция была страшнее любого крика.

Я видел, как ее увели. Как она прошла мимо меня, вся в алом румянце, с опущенными плечами. Она была прекрасна в своем смущении. И она была унижена этим публичным выставлением напоказ. И она была сильна, потому что выстояла. Все сразу. И все это — для него. Каждая капля ее стыда, каждая искра ее гнева, каждая секунда ее борьбы — все это теперь принадлежало ему, стало частью его коллекции.

С грохотом, от которого содрогнулись стены и замерли последние придворные, покидавшие зал, я ударил кулаком по колонне. Боль, острая и чистая, пронзила руку, но была ничто по сравнению с той разрывающей болью в груди, что сжимала сердце стальными тисками. Еще один удар. И еще. Я