Истинная для двоих. Пленница желания - СИрения

рушил бы все вокруг, превратил бы этот проклятый дворец в груду щебня, если бы мог. Я хотел стереть с лица земли все, что напоминало о нем, о его власти, о том, что он может просто приказать, и она будет танцевать.

— Генерал.

Я обернулся, готовый разорвать того, кто посмел прервать меня в этот миг. Передо мной стоял Брок. Он смотрел на мое искаженное яростью лицо, на мою окровавленную, содранную в мясо руку, его поза была напряженной, готовой к обороне. Он понимал, что стоит на краю пропасти.

— Приказ, — коротко бросил он, не тратя слов на предисловия. — От Властителя. Завтра. Испытание «Искусство массажа».

Массаж. Значит, прикосновения. Его кожа под ее пальцами. Ее руки, скользящие по его телу. Его расслабленное, довольное лицо. Из моей груди вырвался хриплый, нечеловеческий звук. Брок не отступил, но его глаза сузились, а рука инстинктивно легла на рукоять меча.

— Он… — я просипел, с трудом выговаривая слова сквозь стиснутые клыки. — Он приказал мне присутствовать?

Брок молча кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло быть либо сочувствием, либо презрением к моей слабости. Все. Этого было достаточно. Он намеренно делал это. Намеренно мучил меня, как мальчишка, дразнящий пса на цепи. Заставлял смотреть, как он играет с моей… с ней. Я оттолкнулся от колонны, оставив на камне кровавый отпечаток, и, не глядя на Брока, зашагал прочь. Мне нужно было уйти. На воздух. Где я мог дышать, где каменные стены не давили бы на меня со всех сторон. Я прошел по коридорам, не видя ничего перед собой, слыша лишь гул собственной крови в ушах.

Я вышел на один из внутренних балконов, оперся руками о балюстраду и, наконец, позволил себе выдохнуть. Она не должна была видеть меня таким — обезумевшим от ревности, слабым, теряющим контроль. Каждая клетка моего тела восставала против этой пытки. Завтра. Завтра она будет касаться его. Своими маленькими, нежными руками, которые я помнил такими холодными и дрожащими в лесу. Она будет втирать душистое масло в его кожу, скользить ладонями по его плечам, спине. Он будет лежать с закрытыми глазами, наслаждаясь ее прикосновениями, этим интимным, подневольным актом. А я буду стоять и смотреть. Стоять по приказу. Как часть декораций. Как свидетель его триумфа.

Он думал, что контролирует все? Что он держит нас обоих на поводке, забавляясь нашей болью и замешательством? Что я буду покорно выполнять его приказы и наблюдать, как он развращает, приручает и оскверняет то, что я нашел первым, что спас? Ошибка. Грубая, роковая ошибка. Я — Грем, сын Кхазада. Я не пешка в его изощренных играх. Я — воин. И она — не приз, не трофей. Она была той, чье дыхание перехватило мое, чей страх заставил мое сердце сжаться, чья ярость в танце зажгла во мне ответный огонь.

Я не знал, что именно я сделаю. Какой шаг предприму. Я найду способ. Любой способ. Нарушу приказ. Устрою сцену. Брошу ему вызов прямо в зале. Что угодно. Я сунул руку за пояс и достал оба лоскута. Грубый, с запахом леса, страха и свободы. И шелковый, холодный, с запахом дворца, чужих духов и ее, все той же, но уже иной. Я сжал их в кулаке, чувствуя, как грубая и нежная ткани смешиваются в одно целое. Как и она сама. Дикая и нежная. Испуганная и сильная. Она была моей. Не потому, что я нашел ее в чаще. А потому, что моя душа, моя кровь, все мое существо признало ее своей. А душа не лжет.

Я повернулся и твердыми, мерными шагами направился в казармы. Военная выучка брала верх над хаосом эмоций. По пути я встретил ту самую служанку, что принесла мне шелк. Она шла, опустив глаза, стараясь быть невидимой, но я преградил ей путь, встав как стена.

— Эй, ты, — мое низкое рычание заставило ее вздрогнуть и остановиться, как вкопанную. Она подняла на меня испуганные глаза, полные страха перед орком, чье лицо, должно быть, все еще было искажено гневом.

— Генерал? — ее голос дрогнул.

— Передай своей госпоже, — я сказал тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в память, как клинок. — Что завтра она не должна бояться.

Служанка уставилась на меня широко раскрытыми глазами, полными ужаса и полного непонимания. Она кивнула, застыв на месте, не в силах вымолвить ни слова. Я прошел мимо, не оглядываясь. Послание было рискованным, безрассудным, глупым. Оно могло дойти до него. Но мне было все равно.

Глава 14

Эмилия

Я не знала, сколько времени пролежала так, в позоре и оцепенении. Я чувствовала, как каждая пора моей кожи впитала этот аромат — смесь холодной магии, мужской самоуверенности и моей собственной предательской влаги. Он висел в воздухе, как ядовитый туман, проникая в легкие с каждым моим прерывистым вдохом. Я медленно, соскользнула на пол. Ноги не держали, прислонилась к резной ножке стола, чувствуя, как дрожь снова прокатывается по мне волной, заставляя зубы стучать. Платье было спутано вокруг талии, образуя жалкий комок ткани, кожа на бедрах и спине заледенела от долгого соприкосновения с полированной поверхностью стола, но внутри все еще пылал огонь — позорный, унизительный жар. Я судорожно попыталась привести себя в порядок, отыскав на полу свои исподнее. Руки тряслись так, что я едва могла застегнуть хоть что-то, пальцы не слушались, были неуклюжими. Каждая застежка казалась последним рубежом, попыткой восстановить хоть какую-то защиту, хоть иллюзию приличия.

Стыд. Он был жидким огнем, заливающим меня изнутри. Я сгорала заживо. Каждый нерв, каждая клетка тела кричали о предательстве. Мое собственное тело предало меня. Оно откликнулось на его прикосновения, на эти холодные, расчетливые пальцы. Оно затрепетало под ними. Оно… кончило. По его приказу. И самое ужасное — часть меня, самая потаенная, темная, отозвалась на это. Отозвалась диким, животным откликом, который теперь гноился во мне, как незаживающая рана. «Кончай. По моему приказу. От моего имени.» Его слова звенели в ушах, четкие, холодные, неоспоримые, как удар хлыста. Они врезались в память больнее, чем его пальцы, глубже, чем любое физическое вторжение. Я зажмурилась, пытаясь вытереть из головы этот звук, это ощущение всепоглощающей власти, которая сломала меня, разобрала на детали и заставила издать те постыдные, дикие звуки, что теперь эхом стояли в тишине кабинета.

Но хуже всего было другое. Где-то очень глубоко, под пластом унижения, страха и ненависти, тлел крошечный, жгучий уголек. Невыносимо яркий, стыдный, отвратительный в своем существовании и…