Истинная для двоих. Пленница желания - СИрения

реальный. Ужасающе реальный. Мое тело, предательское, все еще помнило его. Помнило навязчивые, точные круги его пальцев, властное, неумолимое давление его ладони на моей пояснице, тот самый миг, когда контроль окончательно ускользнул и меня накрыла, поглотила волна чего-то такого слепого, первобытного, абсолютного, перед чем я оказалась абсолютно бессильна. Я с силой ткнула кулаком в собственный живот, пытаясь задавить это воспоминание, выжечь его физической болью. Она была моей. Настоящей. В отличие от того суррогата наслаждения, что он мне подарил, вложил в меня, как в пустой сосуд. «Это я дарю тебе это. Это моя воля…» Нет. Нет. Нет! Я не хочу твоих подарков. Я не хочу твоей воли внутри себя!

Я поднялась на шатких ногах и, почти не видя дороги перед собой, выбежала из кабинета. Коридоры дворца были пустынны и безмолвны в этот поздний час, лишь мои неслышные, спотыкающиеся шаги и предательское шуршание платья отдавались гулким эхом в гнетущей тишине. Тени, казалось, шептались у меня за спиной, перешептывались, пересказывая мой позор, тыкая в меня пальцами. Каждый виток резного орнамента на стенах, каждая каменная глыба напоминали мне о нем, о его вездесущности, о том, что от него не спрятаться.

Я добежала до своих покоев, влетела внутрь, захлопнула дверь и, наконец, рухнула на пол перед камином, который, как всегда, был холодным и мертвым, как и все в этой проклятой стране. Давящие, сдержанные там, в его кабинете, рыдания, вырвались наружу с такой силой, что казалось, они разорвут мою грудь. Я рыдала навзрыд, не в силах сдержаться, выцарапывая ногтями бессмысленные узоры на шершавом камне пола. Я рыдала по себе. По той Эмилии, которая могла рассердиться на скучного начальника, поссориться с подругой из-за ерунды, выпить чашку крепкого кофе на балконе, глядя на огни родного города. По той, которая наивно считала себя сильной и независимой, не подозревая, что настоящая сила и независимость — это роскошь, которую можно потерять в один миг. Та девушка умерла. Осталась там, в лесу, на границе миров. А здесь, на этом холодном полу, осталась лишь ее бледная тень, ее исковерканная оболочка, только что развращенная, изученная и отброшенная прикосновениями темного эльфа.

Я плакала до тех пор, пока не осталось сил, пока рыдания не сменились тихими, надрывными всхлипываниями, а потом и вовсе наступила пустота. Горло саднило, глаза распухли и жгли огнем, а внутри была лишь оглушающая пустота, как после бури. Он унизил меня, растоптал, заставил познать стыд глубже, чем я могла когда-либо представить. Он доказал свою абсолютную, физиологическую власть над моим телом. Но. Он не сломал меня до конца. Не выжег всего. Потому что я все еще могла чувствовать этот стыд. Все еще могла плакать. Все еще могла ненавидеть его, за то, что он со мной сделал.

Он сказал, что завтра мои руки будут помнить. Что они будут искать на его коже следы того удовольствия, что он мне «подарил». Я посмотрела на свои ладони, все еще чуть дрожащие. Они казались чужими. Инструментами моего позора. Я сжала их в кулаки так сильно, что короткие ногти впились в влажную кожу ладоней, оставляя красные полумесяцы.

— Хорошо, — прошептала я самой себе. — Они будут помнить. Они запомнят не мнимую нежность, а сегодняшний позор. Унижение. И завтра, когда я буду вынуждена прикасаться к нему, я буду делать это не как его благодарная ученица, не как одурманенная рабыня. Я буду делать это как пленник, с холодной яростью изучающий тюремщика, ищущий его слабые места. Я изучу его так, как он изучал меня — безжалостно, дотошно. Не для покорности. Для противостояния.

Мысль была безумной, почти смешной в своей неосуществимости. Какое может быть противостояние у пленницы против короля, против мага, чья власть пронизывала сами камни? Но она была единственной соломинкой, за которую я могла ухватиться, чтобы не утонуть окончательно. Единственным способом сохранить хоть крупицу себя, свое мятежное «я», которое отказывалось полностью сдаться.

Я поднялась с пола, чувствуя, как ноют все мышцы, и подошла к умывальнику. Плеснула в лицо водой из кувшина. Ледяные струи омыли распухшее лицо, смыли следы слез и пота, но не смогли смыть стыд. Он въелся слишком глубоко, пропитал плоть и дух. В смутном, искаженном отражении в полированной медной поверхности таза я увидела свое лицо. Бледное, с красными, воспаленными глазами, с синяками под ними, но с огнем в самой глубине взгляда. Это был взгляд выжившей.

Он думал, что сломал меня? Пусть думает. Пусть считает, что теперь я его послушная, благодарная игрушка, жаждущая очередной порции унизительного, но сладостного наслаждения. Пусть недооценивает. Я повернулась и посмотрела на свою кровать. На тот самый полупрозрачный шелк, брошенный на покрывало, в котором я танцевала для него. Завтра будет новый день. Новое испытание. Новый раунд.

Я погасила светящиеся кристаллы, погрузив комнату в почти полную тьму, и легла в постель, укрывшись с головой тяжелым одеялом, пытаясь создать иллюзию укрытия, безопасности. Но в темноте я снова чувствовала его. Его прикосновения. Его взгляд. Его голос.

И теперь, сквозь стыд и унижение, они начинали вызывать не только отвращение. В них проскальзывало что-то иное. Что-то опасное. Желание к тому, кто смог так легко подчинить себе не только мое тело, но и самые темные его уголки. И это пугало меня куда больше, чем простая ненависть.

Глава 15

Грем

Я метался по своей каменной клетке, как раненый медведь. От боли внутри и в плече, которую я снова заставил кровоточить, ударив кулаком о стену. Картина ее в этом проклятом полупрозрачном шелке, ее танец, ее унижение перед ним — все это жгло мой разум раскаленным железом. Я ходил из угла в угол. Стены казались мне живыми — они дышали, сжимались, давили на меня всей тяжестью каменной кладки, напоминая о моем бессилии.

Внезапно, посреди шага, я замер, как вкопанный. Ноздри вздрогнули, улавливая что-то на тонком, почти неосязаемом уровне. Это было… эхо. Эхо чужого возбуждения. Чужой власти, растекающейся по каменным коридорам, как ядовитый туман. Оно исходило оттуда. Из его покоев. Из самого сердца его власти.

Все мое существо напряглось, как струна, готовая лопнуть. Каждый нерв пришел в боевую готовность. Я знал этот ненавистный след его магии, его желания. Но сегодня к нему примешивалось нечто иное. Что-то теплое, живое, испуганное, насильно разбуженное. Ее аура. Тот самый чистый, дикий поток, что я ощутил в лесу. Но теперь он был искажен. Исколот, запачкан им. Пропитанная стыдом, страхом и чем-то