Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

Варя замолчала на полуслове. Ложечка в ее руке остановилась над плошкой, повисла и легла на скатерть без звука. Мы переглянулись.

Девушка стояла у перегородки со стопкой тарелок и не двигалась. Слышала она это явно не в первый раз. Она поймала мой взгляд, быстро отвернулась, и щеки у нее пошли пятнами.

[Плачет давно. Голос сорванный. Там явно что-то очень тяжелое.]

Я положил салфетку и встал. Варя не спросила куда, только кивнула. Наши планы на вечер шли по одному месту, но ни я, ни она об этом ни за что бы не пожалели.

За перегородкой оказался короткий коридор: справа жар и свет кухни, слева простая дверь в подсобную комнату. Девушка меня так и не остановила.

На кухне на плите тихо ворчали кастрюли, оставленные на ночь на слабом жару, над разделочным столом висели медные ковши, начищенные так, что в каждом плавал огонек лампы.

Хозяйство содержалось образцово, и от этого плач за левой дверью звучал еще неуместнее. Плач шел из-за нее. Я постучал, негромко, костяшками двух пальцев.

— Простите. У вас все в порядке? — спросил я.

За дверью резко стихло. Слышно было, как двинули стул, как плеснула вода в тазу или кувшине. Потом дверь открылась.

На пороге стояла невысокая полная женщина лет пятидесяти, в поварском переднике, с сильными крупными руками, кожа на кистях была красная от горячей воды. Лицо у нее было хорошее, круглое, такому бы улыбаться без остановки. Сейчас оно было мокрое, наспех вытертое, с распухшими веками, и глаза смотрели с испугом человека, пойманного на слабости.

— Ох батюшки, — выдохнула она, — простите ради всего… Неужели слышно было?

— Слышно, — сказал я. — Совсем немного, но слышно.

— Простите, — повторила она и попыталась улыбнуться, отчего стало только хуже. — Вы не думайте, у нас все хорошо, кухня работает. Утка не пересохла? Люба говорила, вы утку взяли. Вы идите, идите к даме, у вас вечер такой славный, а я тут… это я так, по-бабьи. Не обращайте внимания.

— Уже не выйдет, — сказал я мягко. — Не обращать внимания можно на то, чего не заметил. А мы заметили. Так уж получилось, что мы теперь невольные свидетели вашей беды. И раз так, то может статься, что сумеем помочь. А не сумеем, так хоть выслушаем. Выговориться легче, чем плакать одной в углу.

Она смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у нее шла быстрая работа: неловкость боролась с усталостью, и усталость явно была старше и сильнее.

За моей спиной прошуршало платье. Варя подошла и встала рядом.

— Пойдемте к нам за стол, — сказала она просто. — Люба принесет чаю. Правда, Люба?

Девушка, оказывается, стояла тут же, в начале коридора, прижав к груди тарелки.

— Мама, — сказала она тихо. — Сядь с людьми. Они вроде бы хорошие…

— И правда, посидите с нами, — сказала Варя. — Мы никуда не торопимся. Утка у вас такая, что торопиться отсюда вообще грех.

При слове «утка» женщина на мгновение стала прежней: плечи расправились, подбородок поднялся, в глазах мелькнула законная гордость мастера. Потом вспомнила, о чем шла речь, и гордость погасла. Она обвела нас взглядом, всех троих, дернула завязку передника, будто он ее душил, и сдалась.

— Простите великодушно, — сказала она. — Сейчас, лицо только ополосну. Люба, поставь самовар. И варенье достань, яблочное, из тех, дедовых банок.

Она скрылась за дверью, а мы вернулись за стол. Кот у печки поднял голову, посмотрел на нас желтым глазом, зевнул и улегся обратно.

Люба сняла с буфета самовар, небольшой, домашний, с медалями на боку, и понесла заправлять. Проходя мимо, она приостановилась.

— Спасибо вам, — сказала она вполголоса. — Она третий вечер так. Днем держится, при гостях держится, а как зал пустеет… Я уже не знаю, с какой стороны к ней подойти. И простите еще раз, у вас явно был свой вечер…

— Ничего, — сказала Варя. — Всякое бывает. Лучше чтобы хороший вечер был и у вас тоже.

Люба ушла, и через минуту за перегородкой засопела вода и стукнула о жесть первая горсть углей. Варя придвинула свой стул ближе к моему.

— Ты ведь уже думаешь, как помочь? — сказала она тихо. — Я по лицу вижу.

— Пока я знаю только то, что в хорошем доме плачет женщина, — вздохнул я. — Этого мало, чтобы понять, как помогать. Но помочь надо. Ты точно не против?

— Была бы против — в тебя бы не влюбилась, — улыбнулась она, пододвинувшись и чмокнув меня в щеку.

Женщина вышла через пять минут, с умытым лицом и гладко подобранными волосами, неся перед собой блюдце с вареньем, как оправдание. Люба уже ставила на наш стол самовар и три чашки: себе она чашки не взяла, встала у буфета, откуда был виден и зал, и мать.

— Маргарита Захаровна я, — сказала женщина, присаживаясь на край стула. — Ложкина. Хозяйка тут, повариха тоже я.

— Петр Алексеевич Воронов. Это Варвара.

— Воронов… — она наморщила лоб. — Это не у вас лавка на Тихом канале? Часы, артефакты?

— У меня.

— Надо же. Слышала про вас. — Она разлила чай, руки у нее двигались сами, без участия головы. — Варенье берите обязательно. Яблочное, еще по дедову рецепту, с лимонной корочкой.

— Дед это который на светописи? — спросила Варя, кивнув на рамку у буфета.

— Он самый. Кузьма Ложкин. Это он дом купил и дело начал, еще при старом городском голове. А мальчик рядом это Игнат Кузьмич, свекор мой покойный. От него уже нам со Степаном перешло.

— А почему «Семь ложек»? — не удержалась Варя.

— А это дедова шутка. — Маргарита Захаровна улыбнулась одной стороной рта, коротко и больно. — Фамилия Ложкины, детей семеро. Он говорил: вывеску сочинять нечего, она за столом сидит и кашу просит. Так и повелось. Шестьдесят лет уже вывеске. Мы только позолоту обновляем. Только не знаю, сколько еще…

Она замолчала, глядя в чашку и часто дыша, пытаясь проглотить снова подступившие слезы. Пар от чая поднимался ровной струйкой и растворялся под лампой. За буфетом Люба перетирала полотенцем сухую посуду, только чтобы занять руки.

— Вы уж простите, что я так, — сказала Маргарита Захаровна наконец. — Обычно я умею держаться. Днем гости, плита,