Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

— Петр Алексеевич, голубчик. Этот вопрос мне адвокаты задавали раз двадцать, на разные лады, и следователь задавал, и Рита. Я два месяца на нарах перебираю всех, кого в жизни встретил, по кругу, как четки. Нет у меня врагов. Поставщиков мы не обижаем, платим в срок. Работников у нас просто нет, повар молодой разве что ушел прошлой весной, так он с поклоном ушел, его в столицу переманили как раз потому что он у нас научился, он нам открытки шлет чуть ли не каждый месяц. Конкуренты… какие мы кому конкуренты, у нас восемь столов. Я уже говорить об этом не могу, простите. Если вам нужны эти двадцать ответов, у адвоката все записано, а лучше через вашего знакомого в отделе прочтите, там мои допросы подшиты, я в них то же самое говорю, теми же словами. Сэкономите час себе и мне душу не вымотаете.

— Справедливо, — сказал я без всякой обиды. — Прочту готовое. Вы правы, что бережете силы: они вам еще понадобятся.

Он ссутулился на табурете, разглядывая свои руки, а я тем временем позвал:

«Лада. Ты все слышала. Есть мысли?»

[Есть!]

Глава 5

[Смотри, милый, что получается. Гребень в кармане, а он не помнит, чтобы его туда клал. Все вы, люди, думаете в одну сторону: подбросили. А есть вторая сторона, похуже. Вещь могли применить против него самого.]

«Поясни».

[Артефакты внушения не всесильны, у них есть предел, и предел этот проходит по человеческому «я». Заставить честного человека украсть нельзя: нутро воспротивится, внушение сломается. А вот нейтральное действие, которое само по себе ничего не значит, внушить можно кому угодно. Взять предмет. Положить в карман. Забыть об этом. Для совести тут нет зацепки, совесть молчит, и внушение проходит, как нож в масло. Понимаешь? Ему не подбрасывали. Ему, возможно, дали в руки, и он сам положил гребень себе в пальто, а миг этот у него был стерт.]

«Значит, не докажешь».

[Наоборот, докажешь. Воздействие на сознание оставляет след в энергетике человека. Грубый или тонкий, смотря по силе, но след. И вот что важно: если воспоминание заблокировано, блок этот держит след живым месяцами, потому что блок работает до сих пор, каждый день. Вернуть ему память не обещаю, это как склеить разбитое, не всегда выходит. Но установить сам факт влияния можно. Надень перстень, милый. Ты его не зря сегодня взял.]

Перстень лежал в жилетном кармане, где утром его ощупал дежурный. Я достал его и надел на палец. Степан поднял голову на движение.

Мир сдвинулся привычно и как всегда по-новому: поверх обычного зрения проступило второе, более тонкое, то, что перстень давал мне в любом месте, без монокля и без стен Лавки. Комната опроса в этом зрении все еще была мертва: голый камень без единого контура.

Зато Степан засветился. Всякий живой человек, даже не маг, в этом зрении светится, ровно и негромко. Потоки энергии шли по телу, как вода по руслам.

— Степан Игнатьевич, — сказал я, — посидите минуту неподвижно и позвольте мне на вас посмотреть. Не пугайтесь, это не больно. Я проверяю одну догадку.

— Смотрите, — сказал он покорно. — На меня тут два месяца все смотрят.

Я посмотрел, настолько пристально, насколько смог, и довольно быстро увидел. У головы, чуть выше правого виска, потоки шли неправильно.

Здоровое течение огибало этот участок, а в середине держалось туго стянутое, чужое по рисунку уплотнение. Передо мной была аккуратная, почти инженерная перетяжка.

Нитей в ней было немного, пять или шесть, но каждая уходила концами в здоровую ткань потока. Я видел такие швы на артефактах, когда один мастер грубо правит работу другого. На живом человеке я видел такое впервые, и от этого зрелища у меня по спине прошел холод, не имевший отношения к казенным стенам.

«Вижу. Узел у правого виска».

[Если он не подвергался каким-то еще воздействиям, это то самое. Блок на воспоминании. Милый, это уже не догадка. На этого человека воздействовали. Запомни рисунок как следует.]

«Запомнил. Это можно предъявить?»

[Вполне. След объективен: его увидит любой маг приличного ранга, их для судебных освидетельствований вполне могут привлечь. Пусть адвокат требует экспертизы энергетики. Найдут то же, что нашел ты.]

Я снял перстень и посмотрел на Степана обычными глазами. Он сидел смирно, сложив руки.

— Степан Игнатьевич, у меня две новости. Первая: на вас было совершено воздействие. Магическое, на сознание. След до сих пор при вас, вот здесь, — я коснулся своего виска. — Ваш адвокат сможет заказать экспертизу и когда узел найдут, будет по крайней мере подтверждено, что имело место внушение.

Он смотрел на меня, приоткрыв рот.

— Воздействие… На меня? Когда?

— Этого вы и не можете помнить. Вам, по всей видимости, внушили одно простое действие: взять гребень и положить в карман. А сам этот миг заперли в памяти.

Он медленно поднес ладонь к правому виску, не касаясь, подержал ее так и опустил.

— Так вот почему я не помню, — сказал он тихо. — А я думал, с ума схожу. Я ведь, знаете, ночами перебирал тот день по минутам, весь, от подъема. И в одном месте у меня как бельмо: помню, что шел по Скорняжной, помню, что пришел в ресторан, а серединка смазана. Помню, как из банка вышел, квитанцию в бумажник убирал, помню даже, что у скорняка в витрине лисьи шкурки перевешивали. Помню, как к себе пришел и Любе сказал про поставку. А между банком и шкурками кусок смазанный, минут на пять. Я это следователю не говорил. Побоялся: скажет, придумываю.

— Без экспертизы это звучало бы как выдумка или незначительный момент, но вместе с ней может качнуть чаши весов в вашу пользу. Но теперь вторая новость, и она хуже. Сам по себе след вашей невиновности все еще не доказывает. Следствие скажет: воздействие было, а гребень все равно ваш; или скажет: сообщник поработал. Тут нужно что-то еще.

[Спроси про гребень. Пусть опишет подробно, до последнего цветочка. Есть у меня одна мысль, хочу ее проверить.]

«Зачем?»

[Обычные артефакты могут иметь множество вариаций внешнего вида, но запрещенные, особенно те, что воздействуют на разум или жизнь — другое дело. Из-за сложности контуров их внешний вид часто очень конкретен и его нельзя