Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

— Откуда сведения про избирательность? — спросил он, не поднимая головы. — В нашем экспертном заключении этого нет.

— Из источника, которому я верю больше, чем экспертному заключению. Старые артефакты это его ремесло. Проверить просто: пусть твои спецы возьмут гребень и подействуют им на мужчину. Хоть друг на друга. Результат скажет сам за себя.

— На людях мы запрещенные вещи не испытываем, таков порядок. — Он подумал. — Но для суда сгодится и обратное испытание, на замерах: подать через гребень импульс на мужской образец ауры и на женский, сравнить отклик. Это наши умеют. Ладно. След воздействия, избирательность, одноклассница. Дай мне пару дней.

Пришел он через три, вечером, к закрытию, и по тому, как он снял шапку еще на пороге и пригладил ладонью стриженый затылок, я понял, что улов есть.

— Значит, докладываю. Первое: ты прав насчет гребня. Замеры сделали вчера, отклик на мужской образец нулевой, на женский полный. Эксперт наш, старик Пахомов, ходит потрясенный: о половой настройке не слышал ни разу в жизни. Заключение уже подшито к делу, копия у адвоката Ложкина, и адвокат твоего Ложкина с утра подал прошение об изменении меры: улика, которой обвиняемый не мог пользоваться нормально по назначению, плюс требование экспертизы энергетики. Скворцов кряхтит, но крыть ему нечем, думаю, через неделю твой ресторанщик выйдет под залог. Это хорошая новость. Дальше интереснее.

— Екатерина, — догадался я.

— Екатерина. Нашли по училищу, там архив в порядке. Моденская Екатерина Андреевна, выпуск тысяча триста семидесятого, все сходится. Замуж вышла восемь лет назад. Фамилия по мужу Стрелецкая. А теперь держись за прилавок: муж ее, Владимир Стрелецкий, антиквар с лавкой на Гончарной, у нашей конторы старый знакомый. Двенадцать лет назад проходил по делу о сбыте запрещенных артефактов. До суда не дошло, свидетель уехал, товар не нашли, но из наших списков он с тех пор не выходил. По таким спискам мы ходим с плановыми проверками: поисковые артефакты, обыск, все чин чином. Мощную запрещенку они чуют хорошо, она энергии жрет больше бытовой, не спрячешь.

— И проверка была в тот день, когда Екатерина встретила Ложкина.

— Ты схватываешь на лету. В тот самый день. Плановый обход по старому списку, четыре адреса, Стрелецкий в том числе. У него не нашли ничего. Чисто, как в аптеке.

— Адреса проверок держатся в тайне?

— До последнего часа. Чтобы не готовились. Но Стрелецкий вполне мог заручиться связями, в МОЛОТе все-таки тоже люди служат. Кто-то вполне мог шепнуть. — Он побарабанил пальцами по прилавку. — Теперь смотри, как складывается. Утром пятнадцатого Стрелецкому сообщают: сегодня придут. Дома у него гребень, за один этот гребень ему при его прошлом обвинении впаяют по верхней планке. Вынести надо немедленно, самому нельзя: за ним могут уже смотреть. Он дает вещь жене. Унеси, спрячь, выброси, что угодно, только чтобы духу в доме не было. Жена идет с гребнем, ни жива ни мертва. И навстречу ей выходит Степан Ложкин.

— Одноклассник.

— Не просто одноклассник. Мой человек разыскал их классную даму, она жива, на покое, но память ясная. Говорит: Катенька Моденская все семь лет по Ложкину сохла. А Ложкин, добрая душа, не замечал в упор, а после училища почти сразу посватался к Маргарите, нынешней жене. На свадьбу он звал всех одноклассников, но Моденская на свадьбу не пришла, и из города потом почти сразу уехала. Вернулась восемь лет назад и почти сразу вышла за Стрельцова, вроде как они в Белоречье познакомились, когда он там по своим делам был.

Лавка у меня над головой еле слышно скрипнула балкой.

[Обиду затаила, похоже, и, получив возможность, решила отомстить.]

— Итого, — Жаров загнул палец, — вещь, влияющая на разум, оказывается у женщины. Навстречу человек, из-за которого у нее полжизни наперекосяк, и который улыбается ей, как ни в чем не бывало. Порыв. Пять минут, стертых у него из памяти. У нее дома пусто, проверка проходит гладко, муж чист. А по совпадению на ресторан в этот день бытовая кляуза, таких по трактирам десяток в месяц пишут, к Ложкину приходит стража и находит гребень. Этого она предвидеть не могла. Никто не мог.

— Теория закрывает все, — сказал я. — Каждую деталь. Вот только…

— Ага. Стоит ноль. — Жаров откинулся на стуле и азарт в его лице потух до рабочей злости. — На гребне чужих следов нет, два месяца прошло, он через десяток рук и хранилище прошел. Классная дама дает мотив тридцатилетней давности, суд на такое пожмет плечами. Свидетелей встречи на Скорняжной не найдешь, разумеется. Стрелецкий на допросе будет улыбаться и сочувствовать: какой гребень, господа? Остается одно.

— Признание.

— Признание Екатерины Стрелецкой. Добровольное, запротоколированное. Нам нужна реальная улика. — Он посмотрел на меня. — И вот тут, Петя, кончается моя епархия и начинается наша общая. Давить на нее по-казенному бесполезно: вызову на допрос, она замкнется, муж наймет адвоката, и все. Думать надо иначе.

Мы перебрались в кабинет. Я зажег вторую лампу, поставил чайник на плитку, и Жаров, оглядев верстак, устроился напротив, положив перед собой чистый лист и карандаш.

— Стрелецкого отставляем сразу, — сказал он. — Я его допросный лист двенадцатилетней давности перечитал. Тертый калач. Такого не расколешь, такого можно только поймать за руку. Идти надо через нее.

— И начинать с простого вопроса: что она сейчас знает? — Я налил ему чаю, себе тоже. — Дело Ложкина в газеты не попало, мелкое для них. Круги общения у них разные, общих знакомых, скорее всего, нет. Она отдала гребень и, я почти уверен, в тот же вечер постаралась об этом забыть. Для нее это выглядит так: избавилась от опасной вещи, всучила старому знакомому, тот повертит, выбросит, делу конец. Даже если она предполагает у него какие-то проблемы, раз уж артефакт запрещенный, о том, что его из-за него могли посадить, она вряд ли задумывалась. И тем более не знает о том, что он два месяца в камере и что семья его идет ко дну.

— Согласен. И что нам это дает?

— Дает рычаг давления. Либо она узнает и, тем не менее, останется спокойной, тогда перед нами дрянь, и работать с ней надо как с дрянью, в долгую, через мужа и улики. Либо она узнает, и ее возьмет стыд. Месть-местью, но порыв это не расчет. Человек,