Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

— Гребень, — сказал я. — Вы говорили, что видели его, когда стражник вынул его из пальто. И следователь, полагаю, предъявлял вам его на допросах.

— Предъявлял. Четыре раза. Клал на стол и спрашивал: узнаете? Первые два раза в опечатанном мешочке показывал, сквозь стекло, а потом уже так, на столе, в перчатке брал. Я его теперь до смерти не забуду, во сне вижу.

— Опишите. Подробно, как для художника.

Степан прикрыл глаза.

— Деревянный. Дерево темное, вишневое, что ли, от времени почти коричневое, отполированное, как бывает у вещей, которые долго носили при себе. Женский, небольшой, в ладонь. Ручки отдельной нет: цельная пластина, за нее и держат, верх широкий, книзу зубья. Зубьев… — он пошевелил пальцами, считая по памяти, — семнадцать. Я считал, на четвертом допросе, от тоски. И по верху, по хребту, резьба: цветочки мелкие, вроде незабудок, пять лепестков каждый, идут цепочкой, один за другим, семь штук. А посередине цепочки, между четвертым и пятым цветком, зернышко янтаря, маленькое, с просяное зерно. Все вроде.

Лавка молчала секунды три. Для нее это была долгая пауза.

[Семнадцать зубьев, семь незабудок, янтарное зерно посередине. Милый, я знаю эту вещь. Называется «Фатальное обаяние». Работа старая, таких гребней было сделано немного, и слава у них была дурная всегда. Внушение, подталкивание, гипноз, все как в экспертизе. Но есть у этой породы одно свойство, которое в экспертизу не попало и попасть не могло, потому что по контурам его не прочтешь. «Фатальное обаяние» действует только на противоположный пол. В руках мужчины оно берет женщин. В руках женщины мужчин.]

Я сидел очень ровно, чтобы лицом не выдать, что внутри у меня все пришло в движение.

«Уверена?»

[Уверена. Свойство редкое и почти никому не ведомое: эксперты из отдела МОЛОТа читают контуры, честь им и хвала, но испытывать запрещенный артефакт на живых людях они не станут, а по структуре половая избирательность не видна. Знают об этом единицы. Возможно, даже тот, кто этим гребнем пользовался, не знал.]

«Тогда… — я задумался. — Выходит два вывода. Первый: Степану этот гребень без пользы. Расплачивается за столом куда чаще мужчина. Управляющему, который якобы дурманит гостей ради выручки, нужен инструмент против мужчин, а не против женщин. Держать его Степану не просто рискованно, а бессмысленно».

[Первый вывод принят. Косвенный, но присяжным вполне может зайти, если адвокат правильно все обернет. Говори второй.]

«Второй: воздействие на самого Степана. Гребнем на него могла подействовать только женщина».

[Только женщина, милый. И заметь: не издали. Такие вещи работают вблизи, на разговоре, глаза в глаза.]

Я открыл глаза на Степана. Он ждал, не торопя меня.

— Степан Игнатьевич. Вернемся в тот день, к смазанной серединке. Вы шли по Скорняжной. Куда и откуда?

— Из банка. Утром я взнос отнес, по ссуде, у нас пятнадцатого числа платеж. Пятнадцатое и было, я потому день так твердо помню. Из банка вышел и пошел к себе, пешком, там ходу двадцать минут.

— По дороге вы с кем-нибудь говорили? Остановился ли кто-нибудь рядом? Меня интересуют женщины. Любая женщина, которая в то утро подошла к вам близко. Знакомая, незнакомая, нищенка, торговка, барыня, все равно.

Он думал, наморщив лоб и шевеля губами, и проходил свою Скорняжную шаг за шагом. Потом лицо его переменилось.

— Была, — сказал он. — Как же я… Да нет, глупость, не может быть. Знакомую я встретил. Школьную еще, Катю Моденскую. Идет навстречу, я ее сто лет не видел, а узнал сразу, она мало переменилась. Постояли минуты три, ну как постояли: здравствуй, сколько лет, как жизнь. Она спросила, все ли я при ресторане, я спросил, как она. Замужем, говорит, поздно вышла, муж по антикварной части. Руки мы друг другу не подавали, на улице мороз был, у нее обе руки в муфте были… — он говорил все медленнее, и я видел, как за его лбом идет работа. — Постойте. Постойте-ка. А ведь это оно и есть. Смазанный кусок. Я помню, как мы поздоровались, помню про мужа-антиквара… а как разошлись, не помню. Хоть режьте. Не помню, как мы попрощались. Дальше сразу шкурки эти лисьи, а потом я уже у себя. — Он поднял на меня глаза, и в них стоял испуг задним числом: он понял, где именно с ним это сделали. — Петр Алексеевич. Вы же не думаете, что Катя…

— Я пока вообще не думаю. А вы, прошу вас, не начинайте ее ни винить, ни выгораживать: и то и другое сейчас помешает вам вспоминать точно. Фамилия ее по мужу?

— Не знаю. Не назвала, а я не спросил, к чему мне. Моденская она для меня, как в классе была.

— Какая школа, какой год выпуска?

— Третье городское училище, что на Покровской. Выпуск… — он посчитал. — Семидесятого года.

Дверь приоткрылась на ширину сивого уса.

— Время, господин консультант.

— Иду. — Я встал, убрал книжечку, куда легли училище, год и девичья фамилия. — Степан Игнатьевич, последнее. Адвокату скажите про экспертизу энергетики, слово в слово: след стороннего воздействия на сознание, освидетельствование лицензированным магом. Про наш с вами разговор о гребне и о знакомой не говорите пока никому, включая адвоката и Маргариту Захаровну.

— Понял. — Он тоже поднялся, и впервые за встречу спина у него разогнулась почти до прежней, дагерротипной стати. — Петр Алексеевич. Я не буду обольщаться, вы не думайте. Но я сегодня первый раз за два месяца буду спать. Спасибо вам за это.

Уличный воздух после карболки показался мне чистым. Я стоял на крыльце следственной и смотрел, как по Валу тянутся ломовые подводы с дровами.

«Женщина встречает одноклассника на улице в то самое утро, когда у него в пальто находят гребень».

[Совпадение? Не думаю!]

«Запомнила? Я на тебя плохо влияю…»

* * *

К Жарову я поехал прямо с Вала, пока след разговора был свеж. Изложил ему все по порядку: смазанный кусок памяти, след воздействия у виска, приметы гребня и то, что гребень этой породы зовется «Фатальное обаяние» и работает только при воздействии на противоположный пол. Про Катю Моденскую, третье городское училище на Покровской и выпуск семидесятого года он