Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

способный на злой порыв, вполне может быть способен и на раскаяние, это две стороны одной монеты. Она не готовилась, не выбирала жертву, не заметала следы. Она сделала гадость за три минуты и убежала от нее.

— Значит, совесть. — Жаров повертел карандаш. — Но совесть — материя не процессуальная. К протоколу ее не подошьешь. Чтобы совесть заговорила, ей мало узнать. Ей надо увидеть. Живого человека, которому она сломала жизнь…

— … надо посадить напротив, — договорил я, и мы посмотрели друг на друга. — Ресторан.

— Ресторан, — кивнул он. — Ее привести туда. Хозяйку усадить за стол. Это жестоко, конечно…

— Жестоко. Но жестокость сама по себе тоже ничего не даст. Загнанный в угол человек не кается, а огрызается. — Ей нужен выход. Дверь, в которую можно выйти, признавшись.

— Это я могу обеспечить. Артефакт принадлежал Стрелецкому, если все-таки принадлежал. Она вещь не покупала, не хранила в понимании закона, она ее переносила по приказу мужа. Если она дает добровольное признание до того, как ей будет предъявлено хоть что-нибудь, я вправе провести ее по делу как невольную участницу и свидетельницу. Обвинение будет мужу, ей нет.

— А если она признается, а ты потом не сможешь удержать это обещание?

— Смогу, — сказал он лениво. — Это моя епархия, и я в ней хозяин.

— Тогда собираем сцену. — Я отодвинул чашку. — Первое: как она там окажется…

Глава 6

К Стрелецким я пошел на следующий день, к трем часам, когда антикварная торговля в самом разгаре и хозяин гарантированно стоит за прилавком своей лавки. Жили они там же, этажом выше, вход со двора.

Екатерина Андреевна Стрелецкая оказалась женщиной ухоженной и усталой одновременно. Тонкая и прямая, в темном платье хорошего сукна, с гладкой прической и первой сединой, которую не спешила закрашивать. Когда-то она была очень хороша собой, и это еще читалось, но жизнь скрасила эту красоту, а не подчеркнула.

Она держала мою визитку двумя пальцами и смотрела вопросительно и чуть настороженно.

— Господин Воронов. Чем обязана? Муж внизу, в торговле, если вы к нему…

— Я именно что не к нему, Екатерина Андреевна, и в этом вся суть моего визита. — Я поклонился. — Дело у меня правда к Владимиру Осиповичу, и дело крупное: подумываю о постоянном сотрудничестве по антикварной части, мне нужен поставщик с глазом и связями. Но у меня правило, старомодное, не спорю: прежде чем подавать человеку руку на годы вперед, я стараюсь узнать, что он за человек. Не от конкурентов и не от досужих языков, а от тех, кто знает его лучше всех на свете. Такой человек у всякого из нас один. Я прошу вас уделить мне час разговора. Без мужа: при нем вы будете говорить то, что положено жене, а мне нужно то, что знаете лично вы.

Она колебалась ровно столько, сколько требуют приличия. Ее годами держали скорее украшением, решать крупное дело ей не предлагал никто. И была в ее согласии еще одна нота, которую я скорее угадал, чем увидел: надежда. Большой честный контракт с приличным домом это как раз то, что уведет мужа от старых троп.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра я могла бы. Только час, не больше.

— Часа мне довольно. Есть славное тихое место, я там обедаю, когда дела приводят в ваши края. «Семь ложек», за Роковой, в переулке. В два часа?

— В два часа, — повторила она.

Название ей явно не сказало ничего. Я смотрел на это внимательно.

Назавтра к часу дня я был на месте. Маргариту Захаровну я предупредил накануне, не рассказав о том, кто на самом деле такая Екатерина, и попросив просто рассказать женщине, с которой я приду, их историю.

Она вскинулась было с вопросами, но я попросил довериться и она вопросы убрала. «Что же, расскажу, мне не привыкать».

Клиентов в два часа мы специально попросили не принимать, Люба накрыла стол у окна, дальний от печки. У самой печки, за газетой и остывающим обедом, расположился Жаров: серый партикулярный сюртук, вид командированного чиновника средней руки, скука на лице. Кот попробовал устроиться у него на коленях, и был вежливо, но твердо переставлен на подушку, но кот всё равно смертельно оскорбился.

Я подошел к нему.

— Слышно тебе отсюда?

— Слышно. — Жаров перевернул страницу. — Иди, не топчись.

Она пришла ровно в два, минута в минуту. Отдала Любе накидку, огляделась с вежливым одобрением гостьи, села напротив меня, положив ридикюль на соседний стул. Мы заказали обед, и первые полчаса все шло, как было обещано: я спрашивал о Владимире Осиповиче, она отвечала.

Отвечала она хорошо, тепло и без слащавости.

— Володя вещи чувствует руками, — говорила она, вертя в пальцах чайную ложечку. — Ему подделку подай, он ее по весу узнает. И покупателя он не обманет, можете справиться у кого угодно: он именем дорожит больше выручки, я иной раз даже сержусь.

— Завидное качество. А скажите, откуда у него такой глаз? Школа, учитель?

Она помолчала, и я увидел, как она подходит к этому сама.

— Буду с вами честной, господин Воронов, раз вы за честностью и пришли. В молодости Володя водился с людьми, о которых теперь жалеет. Товар через его руки шел… разный. Но это давно кончено. Теперь все чисто. Если вам кто-то станет рассказывать старое, вы знайте: старое оно старое и есть.

Она говорила «все чисто» с нажимом, выдававшим, до чего сильно ей самой нужно в это верить. Люба переменила блюда. Пора было начинать спектакль.

— Екатерина Андреевна, — сказал я, — благодарю вас. Вы рассказали мне о муже все, что я хотел знать, и даже больше. Теперь я обязан быть честным в ответ. Дело, которое привело меня к вам, действительно важное и действительно крупное. Но оно не о вашем муже. Оно о вас.

Она подняла глаза от тарелки. Пока еще только с удивлением.

— Обо мне?

— О пятнадцатом числе минувшего февраля. О деревянном гребне с семью резными незабудками и янтарным зернышком, который в то утро был у вас, потому что мужу шепнули о проверке и держать эту вещь дома было нельзя. И о вашем однокласснике, который встретился вам.

Она сидела очень прямо и очень неподвижно. Кровь ушла у нее от лица, лишь на скулах остались