Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — произнесла она ровно. Слишком ровно. — Это какая-то нелепость. Гребень… Вы заманили меня сюда обманом, господин Воронов. Разговор окончен.

Она стала подниматься.

— У Степана Ложкина из памяти стерты пять минут того утра, — сказал я, не двигаясь с места. — Ровно те, в которые вы прощались. Сядьте. Уйти вы успеете: дверь не заперта и не будет заперта. Но сначала я хочу познакомить вас с одним человеком, вы у него, в некотором смысле, в гостях.

Она не села, но и не ушла: осталась стоять у стула, держась за спинку. Я повернулся к буфету.

— Маргарита Захаровна. Подойдите к нам, будьте добры.

Она вышла из-за буфета, вытирая руки полотенцем, села на край стула, как садилась при нас в первый вечер, и посмотрела на гостью без всякой подозрительности, простым открытым взглядом хозяйки. Она не знала. Пока что.

— Расскажите, — попросил я. — Как мне тогда рассказывали.

— Что ж рассказывать, история короткая. — Маргарита Захаровна сложила руки на столе. — Заведение наше семейное, шестьдесят лет вывеске. Дед мужа начинал, Кузьма Ложкин. Потом свекор держал, теперь мы: муж, Степан, управляющим, я при плите. В марте, пятнадцатого числа, Степа мой с утра в банк ходил. А потом, мы еще не открылись, приходят четверо из стражи. Донос на нас поступил, будто мы гостей обсчитываем. Они смотрели книги, и кассу, все чисто. А потом старший снимает с вешалки Степино пальто и вынимает из внутреннего кармана гребень. Деревянный, женский, с цветочками. Вещь, оказалось, запрещенная, дурманная. Степа ее в глаза не видел, сударыня, я это знаю. Но его все равно увели. Два месяца в следственной на Валу он уже отсидел. Адвокат, прошения, а деньги на это знаете какие уходят. Любаша моя, дочка, рисовальные классы бросила, зал держит, я за плитой и по бухгалтерии пытаюсь разбираться, что там у Степы было. Добрые люди уже советуют: продавай дело. Но шестьдесят лет вывеске, а я, выходит, продам.

Екатерина опустилась на стул на середине рассказа. Только что стояла, и вот уже сидела, сжимая ридикюль на коленях обеими руками, и смотрела на Маргариту Захаровну, не отрываясь, как на пожар собственного дома.

— А на той неделе сказали: будет суд, — добавила Маргарита Захаровна после молчания. — Вот и вся наша история, сударыня. Вы уж извините, если за обедом такое, кусок теперь, поди, в горло не пойдет. Это Петр Алексеевич попросил рассказать, а ему я отказать не могу, он один за нас заступился.

В зале стало очень тихо. Кот на подушке вылизывал лапу, и было слышно.

— Я не знала, — сказала Екатерина. Голос у нее сел до шепота. — Я не знала, я думала…

Она осеклась, поняв, что уже ответила. Пятна на скулах стали еще ярче. Маргарита Захаровна переводила взгляд с нее на меня, и я видел, как в ней медленно, страшно начинает проступать догадка.

От печки, сложив газету, поднялся Жаров. Он подошел неспешно, встал у нашего стола и заговорил тем голосом, которого я у него прежде не слышал: без нажима, почти мягко.

— Екатерина Андреевна Стрелецкая? Марк Жаров, детектив Межведомственного Отдела Ликвидации Опасных Товаров. — Он положил на скатерть служебную бляху, а рядом гладкий темный цилиндрик. — Это «Эхо», протокольный артефакт. Я включаю его открыто и при вас, с этой секунды разговор пишется. Вы можете молчать, это ваше право, и можете уйти, дверь, как верно сказано, не заперта. Но прежде чем вы решите, я обязан изложить вам ваше положение, и я прошу выслушать меня внимательно, потому что говорить это дважды закон мне не позволит. Артефакт, найденный у Степана Ложкина, по моему предположению, принадлежал вашему мужу. При его прошлом деле его осудят по всей строгости, но он это заслужил, в отличие от Степана Ложкина. Если вы сейчас, добровольно, до предъявления вам чего бы то ни было, расскажете, как вещь попала от вашего мужа к Ложкину, закон позволит мне провести вас как невольную участницу, действовавшую по принуждению обстоятельств. Обвинение вам предъявлено не будет. Если же вы промолчите… — он сделал паузу ровно той длины, какая нужна, чтобы услышать тишину, — невиновный человек, вполне возможно, сядет. А его дом, в котором вы обедаете, пойдет с молотка. И все это будет держаться на пяти минутах вашей минутной слабости и желания отомстить за юношескую обиду. Решайте.

Она сидела, глядя на цилиндрик «Эха», и ридикюль у нее на коленях мелко дрожал. Потом она заговорила:

— Володя разбудил меня в седьмом часу. Белый был весь. Сказал: сегодня придут с проверкой, верные люди шепнули. Сунул мне его в руки, гребень этот, я его и раньше видела, он в шкатулке лежал, в кабинете, я думала, памятная вещь. Сказал: унеси из дома, куда хочешь, в прорубь, в печь, только чтобы духу не было. Я оделась и пошла. Несла в муфте и всю дорогу думала, что сейчас меня остановят. Дошла до Скорняжной, там прорубь на канале была я помнила, к ней и шла…

Она запнулась.

— И тут вы встретили Степана, — помог ей Жаров.

— Да. Он. Степа. — Она произнесла имя, и что-то в ней сдвинулось. — Идет, красивый, довольный. Узнал сразу. Заулыбался: Катя, сколько лет! И стоит, и говорит со мной так легко, так ласково, как будто ничего не было. Как будто не было семи лет, когда я в классе на него смотрела с обожанием, а он сквозь меня. Как будто не было их свадьбы, на которую меня звали, как ни в чем не бывало. Тридцать лет прошло, я взрослая женщина, я жена, я забыла все давно, честное слово, забыла. А тут стоит, улыбается, а у меня эта гадость, и мне страшно, и… — она поискала слово и нашла самое честное: — … и обидно стало так. За всю жизнь разом. За то, что у него все хорошо, а мне приходится заниматься вот таким…

— Опишите в подробностях, что именно вы сделали.

— Володя мне когда-то показывал, как она работает, еще когда я не знала, что это запрещенная вещь. Держишь при себе, слегка перебираешь зубцы, смотришь человеку в глаза и говоришь, что сделать. Я даже будто не решала ничего. Оно само сказалось. Я вынула руку с