Дом Вечности - Мара Вульф

на прочность. Некоторые из них погибают прямо в эфире. Эти шоу транслируются и на огромных уличных экранах, чтобы даже бедняки без очков виртуальной реальности сполна насладились зрелищем. Хуже только мыльные оперы и интерактивные ситкомы, где зрителям дают возможность выбрать сюжетный поворот, а они почти всегда выбирают худший. Это абсолютная растрата не просто времени, а жизни. Но мне же лучше: с таких людей я собираю очень много времени. Одно короткое прикосновение – и вот у меня в запасе уже несколько часов, а то и день. Они все равно в нем не нуждаются. В отличие от нас. Так какая разница, проживет человек на неделю больше или меньше, если он не делает с этим временем ничего стоящего или полезного. Мои линии времени постепенно темнеют, становясь насыщеннее, и с каждой собранной минутой я чувствую, как ко мне возвращается жизнь.

Я иду дальше, мимо баров и клубов, из которых даже днем громыхает музыка. В большинстве из них я уже бывала. И собирать время там легче некуда. Две пьяные женщины с размазанным макияжем и в коротких платьях, пошатываясь, проходят мимо меня и садятся на бордюр, чтобы покурить. Я морщусь и снимаю с них по паре дней. Вредные привычки даже хуже, чем реалити-шоу. У этих женщин вполне здоровые тела, но кожа под слоем косметики серая, а глаза кажутся пустыми. Таких, как они, полно. Разочарованные люди, которые не знают, что делать со своей жизнью. Потерянные. Я давно перестала спрашивать себя, есть ли у них мечты, что вообще заставляет их вставать по утрам. Мы живем по строгому распорядку и правилам, а люди просто существуют. Все крутится вокруг выживания или развлечения.

Я останавливаюсь у шаткого прилавка и изучаю меню на вывеске.

– Добрый день, – вежливо приветствую я женщину за стойкой.

Она устало улыбается:

– Что тебе, деточка?

– Чай с медом, пожалуйста.

Она не спеша ставит чайник на огонь. Костяшки ее пальцев сильно распухли, а движения натужные. Потом она достает чашку и насыпает в нее травы.

– А побыстрее можно? – раздраженно спрашивает мужчина у меня за спиной. – Мне кофе.

– Сейчас, – отвечает она и наливает горячий напиток.

Он швыряет на прилавок монеты, так что те падают на землю, затем выхватывает чашку из ее рук и исчезает в толпе. Я подбираю деньги и передаю женщине.

– Спасибо, деточка. – Она вручает мне чай. – Хорошего дня.

– И вам, – говорю я и направляюсь вслед за грубияном. Он как раз остановился немного дальше, у фруктовой лавки. Перед ним стоит трое человек, но он, не дожидаясь своей очереди, просто крадет яблоко. Я ускоряюсь, догоняю его и забираю сразу три дня. Он чувствует прикосновение, потому что сбор такого количества времени – дело небыстрое, и оборачивается. В его взгляде вспыхивает похоть, когда он осматривает меня.

– Ну привет, – протягивает он. – Времени у меня немного, но на минет хватит.

Я фыркаю.

– Я тебе не проститутка, – холодно отвечаю я. – Вы переплатили женщине за кофе. – Я возвращаю ему одну монету и ухожу, оставляя его позади. Мерзавец.

В какой-то момент мне становится жарко. Я снимаю куртку и перекидываю ее через плечо. Футболка с коротким рукавом в такую жару была бы куда лучше, но, хотя кругом полно татуированных молодых людей, мои линии времени привлекают нежелательное внимание. Поэтому я предпочитаю скрывать их.

Я приближаюсь к реке, у берегов которой когда-то давно жили богачи. Фасады почти всех домов выложены песчаником, и раньше они, наверное, выглядели роскошно. Сейчас окна по-прежнему обрамлены декоративными рамами, а на высоких дверях из темного дерева вырезаны фигурки, цветы и украшения, но время будто стерло их лоск. Стены испещрены граффити. Выбитые стекла заменены досками, чтобы защититься от стихии. Печальное зрелище.

Я продолжаю бродить по улицам и останавливаюсь, только когда натыкаюсь на толпу. Она собралась вокруг двух мужчин, устроивших поединок. Кругом принимаются ставки. Видимо, это не первая драка, потому что рядом уже сидит залитый кровью мужчина со сломанным носом. Никому нет до него дела. Я выкидываю стаканчик из-под чая в переполненную урну, приближаюсь к толпе и начинаю собирать время у всех, до кого могу дотянуться. Сделать это, как никогда, просто. Казалось бы, после таких штормов люди должны задуматься о своей смертности. Но страх делает их только злее и агрессивнее. Единственное, что приходит им в голову, – это бросаться друг на друга. Да, времена тяжелые, не спорю. Годы засухи, неурожай, последняя война, которая перерезала несколько маршрутов снабжения между четырьмя континентами. Особенно страдают жители Запада. Но сочувствия к ним у меня нет. Они сами выбрали этот путь. Сами истощили мир, не сумев сберечь его дары. Ни воду, ни воздух, ни время. Они ведут бессмысленные войны и больше не верят ни в себя, ни в будущее, ни в Бога. Наша задача – защищать всю галактику Центавры. А у них был один-единственный мир. И даже с ним они не справились. Размышлять в таком ключе нам не позволено, но иногда я задаюсь вопросом: а что бы произошло, если бы мы отдали им часть времени из архивов? Научились бы они тогда ценить его? Или растратили бы, как и все остальное?

Мимо меня пробегает группа подростков. Одеты они по-взрослому, но некоторые из них еще, по сути, дети. Из колонки, подключенной к телефону, доносится громкая музыка. Они передают по кругу бутылку – явно не с водой, – и даже самые младшие пьют из нее. Мальчишка лет двенадцати-тринадцати крадет что-то из кармана проходящей мимо старушки. Немного позже я понимаю, что это кусок хлеба. По крайней мере, он делится с ребятами помладше, которые выглядят изможденными: кожа на скулах натянута, а глаза тусклые. Они все тоже направлялись к реке.

Оказавшись на месте, я сажусь на парапет, который отделяет берег от города. Его возвели после нескольких разрушительных наводнений, случившихся пять лет назад, – тогда вода затопила половину района, и бесчисленные здания впоследствии стали непригодными для проживания. Теперь в Акинфосе другие проблемы: пересохшие русла и колодца, трещины в почве. Воды почти не осталось.

Я наблюдаю, как старшие ребята разводят костер, а младшие роются в иле, надеясь найти выброшенную ураганом рыбу. Чайки сражаются с ними за обед. Меня передергивает, к горлу подступает тошнота, и я радуюсь, что мне не приходится есть нечто подобное. Маленькая девочка в рваном платье подходит ко мне. Она улыбается, хватает двух улиток, ползающих по парапету, и с восторгом несется обратно, чтобы кинуть их в жестяную кастрюлю. Ее над огнем подвесил мальчик не старше восьми лет.