Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

— Ваше превосходительство, дом к вашему приходу готов! Докладывает отставной старший унтер-офицер Матвеев! — вытянувшись во фрунт, рявкнул ветеран.

— Вольно! — шутливо хмуря брови, отозвался Егоров. — Здрав будь, Никитич! Я смотрю — хватка всё та же, гвардейская, суворовская? Не на службе, а стать держишь?

— Так точно, ваше превосходительство, — кивнул тот. — Служба в крови. И вам тоже доброго здоровья, Алексей Петрович.

Алексей оглядел чисто выметенный двор, вдохнул запах дыма и стряпни и вдруг ощутил, как понемногу отпускает то напряжение, что держало его последние недели.

— Хорошо-то как. Дождался, Герасим? — подмигнул он седому старичку, выглядывавшему из-за спины отставного егеря. — А ведь боялся, не свидимся.

— Здравствуй, барин, — поклонился тот. — Дождался, слава богу. Теперь можно и…

— Но-но! — погрозил ему пальцем Алексей. — Отставить эти разговоры! Здравы будьте, бабоньки! — крикнул он встречающим его женщинам. — Есть чем перекусить голодным солдатам? Нас много, сейчас ещё трое отставников подойдут…

Офицеры, скинув шинели в прихожей, прошли в гостиную. В мягком свете свечей на столе уже исходили паром миски с разварной гречневой кашей, блестело масло, парили свежепожаренные котлеты из щуки, лежали ломти холодной телятины, а в плетёной корзине горкой высились свежие бублики. Рядом с ними скромно притулилась глиняная миска с квашеной капустой, и всё это вместе — запахи, свет, тепло — создавало ощущение такого уюта, какого офицеры не испытывали с самого начала похода.

— Прошу к столу, господа, — Егоров жестом пригласил всех рассаживаться. — Фёдор Евграфович, и вы с семьёй садитесь. Матвеев, а ты чего в дверях застыл? Герасим, ты где?! Ну ведь не чужие. Макарыч, Илья, Ваня! Ну вы-то чего?! А ну быстро за стол!

Расселись шумно, задвигали стульями и лавками. Офицеры расселись около хозяина дома. Лужин, чуть смущаясь, усадил Авдотью рядом; Ванька, ни на минуту не выпускавший из рук деревянного коня, пристроился у отцовского колена. Макарыч и Кудряш, на правах старых боевых товарищей, заняли места с краю; Пономарёв, припадая на правую ногу, опустился на лавку у окна. Герасим Спиридонович, кряхтя, выбрался из своей каморки и тоже подсел к столу на самый краешек лавки. Глашка, раскрасневшаяся от хлопот, всё суетилась, поднося из кухни тарелки со снедью.

— Присядь-ка, — буркнул Матвеев. — Обожди, сейчас генерал слово говорить будет.

— Так пирог ещё? — пискнула та.

— Сказал, сядь! — рявкнул Никитич, и та бухнулась рядом.

Алексей поднялся первым, держа в руке чарку. Свечи дрогнули, и за столом сразу стало тихо.

— С возвращением, братцы, — произнёс он негромко, обводя взглядом сидящих. — Долго мы сюда добирались, натерпелись всякого, но всё-таки сдюжили и вернулись живыми. — Он помолчал, и голос его, когда он заговорил снова, прозвучал глуше: — О тех, кто полег в походах — о Карпыче, о Львове, обо всех наших егерях и офицерах, — мы ещё помянем отдельно. — Он на мгновение опустил голову. — Чуть позже. А сейчас давайте просто порадуемся, что сами уцелели, сохранили здоровье и сидим тут все вместе.

С этими словами он поднялся и, возвысив голос, провозгласил первую здравицу. Сидящие, загремев стульями, дружно встали вслед за ним и, потянувшись через стол, сдвинули чарки. Выпили молча, каждый думая о своём, о тех, кто не дожил до этого вечера. А потом заговорили разом — и гостиная наполнилась тем особым шумом, какой бывает только за большим столом, когда люди, прошедшие вместе через многое, наконец могут отвести души.

Мужчины говорили о том, что завтра с утра Рогозин поведёт команду на вещевой склад — получать сапоги, мундиры и амуницию, пожалованные государем. О том, что коней нужно перековывать, а упряжь менять. О том, что в эскадроне Воронцова их осталось едва ли на один взвод и надо срочно думать о пополнении. О волчьих хвостах, которые государь дозволил носить, и о том, что неплохо бы их теперь утвердить-узаконить, как он и требовал, чтобы ни у кого более рука не поднялась отнять.

— Непременно бумагу надо выправить, — поддержал Гусев, пододвигая к себе миску. — Чтобы в полковой канцелярии лежала за подписью и гербовой печатью. Тогда уж точно никакой ревизор и проверяющий не придерётся.

— Выправим, — заверил Егоров. — Но слово государя уже закон. А бумага будет.

Тут подал голос и Герасим — он, сидя с краешку, до того больше помалкивал, но, видно, накипело. Прошамкал, обращаясь сразу ко всем и ни к кому конкретно:

— Оно, конечно, и кони, и хвосты — дело доброе… А я вот что скажу, господа хорошие: в дому свечей чуть, а сапожного вару — ни ложки. Как сапоги-то чинить будем? Опять по темени и дратвой на сухую?

За столом прыснули. Матвеев крякнул.

— Будет тебе вар, Спиридонович, — прогудел он, потрепав седые вихры старику. — Завтра же на Апраксином рынке разживусь. И дратвы, и воску, и шильев заодно прикуплю — всё в доме сгодится. А свечей охапку, и масла для светильников. Людей-то теперяча изрядно жить будет, много света надо. Не боись, старый, не забуду.

— Вот и ладно, — Герасим удовлетворённо кивнул и снова затих.

Тем временем Авдотья, до того молча сидевшая рядом с мужем, поднялась и вместе с Глашкой стала собирать пустые миски. Вдвоём они сноровисто унесли посуду в поварню и скоро вернулись: Глашка внесла блюдо с жареным судаком, от которого шёл пар, а Авдотья поставила на стол глиняный горшок с тушёной бараниной в сметанном соусе.

— Кушайте, господа хорошие, скоро и пирог поспеет, — произнесла она, смущаясь. — А то вон как в походе все исхудали, в чём только душа держится. Смотреть страшно.

— Ничего, хозяюшка, — отозвался Рогозин, принимаясь за баранину. — С вашей-то стряпнёй в два счёта откормимся. А то, глядишь, и правда мундиры привезут, а они нам велики окажутся. Как я тогда в интендантское ведомство отпишусь? «Заменить по случаю убыли в весе личного состава»? Да меня за такое объяснение самого на гауптвахту.

Сидящие за столом офицеры переглянулись и сдержанно заулыбались — сама мысль о том, что Рогозин, этот сухарь и педант, даже за ужином умудряется думать о каких-то ведомствах и отписках, показалась им забавной.

Лужин, сидевший рядом с женой, с тяжёлым вздохом пробормотал: «Откормит, Александр Павлович. Она такая».

Авдотья, чуть заметно улыбнувшись, отступила к буфету, где уже исходил паром самовар.

Вскоре сам собой разговор зашёл и о Суворове. Слухи о нём будоражили столицу, как весенний ветер. Передавали, что генералиссимус почти поправился, что он уже в дороге и что государь готовит ему пышную встречу — с пушечной пальбой, торжественным молебном и парадом на Дворцовой площади. Люди верили, что всё обойдётся и что великий старик сам