Медведев. Книга 9. Сила - Гоблин MeXXanik

— Полагаю, это был комплимент, — с улыбкой уточнила Альбина.

— Я просто хотел сказать… — начал было водяной.

— Не надо, — великодушно остановила его женщина. — А то сделаете только хуже.

Илья тяжело вздохнул.

— Вот потому и не люблю разговаривать с людьми.

Несколько секунд он барабанил пальцами по краю стола, а потом решительно отодвинул от себя тарелку.

— Ладно. Всё равно теперь скрывать смысла нет. Только сначала одно уточнение, Николай Арсеньевич. Когда я сказал «сын», я не имел в виду, что Платонов мой кровный родич.

Я кивнул:

— Иначе у меня появилось бы сразу слишком много вопросов.

— Они всё равно появятся, — буркнул гость. — У старшего народа родство устроено чуточку иначе, чем у людей. У вас всё просто: отец, мать, сын, брат. Ну, если не считать дворян, которые способны составить родословную на шесть листов и всё равно запутаться, кто кому троюродный дядя. А у нас родом иногда называют не только кровь. Особенно у речных.

Он поднял взгляд на сад и продолжил:

— Река ведь тоже не одна. В неё ручьи входят, притоки, ключи подземные. Потом всё это идёт в одном потоке, и попробуй скажи, где заканчивается одна вода и начинается другая. Вот и у водяных также образуется клан.

Он ненадолго замолчал, а затем продолжил:

— Мать Платонова происходила из очень старого речного рода.

— Русалка? — уточнил я и Илья скривился:

— Люди всех женщин из воды русалками называют.

Я удивленно поднял бровь:

— А кем она была?

— Водяницей. Её звали Лелей, — продолжил он. — Это если на человеческий переводить. Полное имя было длиннее, но вам его всё равно не выговорить. Она была из рода Беловодья. Когда-то они следили почти за всеми небольшими реками к северу отсюда. За руслом, за ключами, за тем, кто селится у воды.

Он рассеянно провёл пальцем по краю чашки:

— Очень старый род. Даже я тогда ещё был моложе.

Я кивнул:

— С частью родословной разобрались. А кем был его отец?

— С ним сложнее, — ответил гость.

— Он тоже из старшего народа?

Водяной покачал головой:

— Вряд ли. Леля никогда не рассказывала.

Воевода ещё несколько мгновений смотрел на него, потом кивнул. И Илья продолжил:

— Он появился неизвестно откуда, прожил рядом с ней меньше года, потом исчез. А Леля осталась с ребёнком, — Илья устало провёл ладонью по лицу. — Мальчик родился странным. От матери ему достался ее дар: он слышал реки, чувствовал течение, мог брать силу из живой воды. Но вместе с этим было в нём что-то ещё.

— Что именно? — уточнил Морозов, и Илья покачал головой.

— Вот этого мы и не понимали.

По спине пробежал неприятный холодок. Я вспомнил стоявшего на дороге Платонова.

Поднявшуюся стеной воду и землю, которая будто подчинялась чужой воле.

— Поэтому вы называете его сыном? — продолжил расспрашивать воевода.

Илья посмотрел на свои руки.

— После исчезновения отца Леля осталась одна. А у речного рода ребёнок принадлежит не только матери. Мальца принимают все старшие.

Водяной помолчал и добавил:

— Я был одним из тех, кто принимал его. Выходит, Платонов мой названный родич, если совсем по-человечески.

— Крёстный? — предложила Марина.

Илья задумался.

— Наверное, ближе всего, если переводить на людской язык. Я держал его на руках, когда впервые вынесли к реке. Давал ему воду. Обещал, что течение будет знать его имя.

Последние слова Илья произнёс тихо. И совсем не тем голосом, которым ещё недавно жаловался на мотоцикл.

А Платонов почему-то резко перестал быть для меня просто человеком, который подстроил засаду. На мгновение я представил совсем другого мальчика. Стоявшего у реки ребенка из старого рода. А рядом стоял улыбающийся, еще молодой Илья. И эта картина совершенно не вязалась с тем Платоновым, которого я знал.

— Каким он был? — внезапно спросила Альбина Васильевна.

Илья посмотрел на неё, и уголки его губ едва заметно дрогнули.

— Очень беспокойным, — ответил он. — Лез, куда не звали, спорил со старшими. Один раз решил проверить, может ли дышать под водой столько же, сколько его мать.

— И?

— Не вышло, — ответил Илья, и в голосе гостя мелькнуло тепло, какое появляется только при воспоминаниях о человеке, когда-то бывшем близким. — Он потом неделю боялся заходить в реку глубже колена.

Илья немного помолчал, глядя в чашку. И тихо добавил:

— А потом он вырос.

Из кухни, наконец, вышел Никифор. В руках домового был исходящий паром чайник. Он оглядел нас, мгновенно понял, что разговор идёт серьёзный, и без обычного ворчания начал доливать напиток по чашкам. Возле Ильи хозяин дома остановился, ненадолго молча задержал руку на плече водяного. А затем направился дальше. Илья проводил его взглядом.

— Душевный у вас хранитель дома, — произнес он.

— Так что там с Платоновым? — напомнил Морозов, и Илья мигом посерьезнел:

— Лела смогла убедить старшего Платонова, что этот мальчишка — его сын, — продолжил он. — А потом ее не стало.

— Она погибла?

— Можно сказать и так, — уклончиво ответил гость, но Морозова было сложно обмануть:

— Из-за чего? — продолжал настаивать он.

— Это долгая история.

— У нас есть время, — добавил я.

— У меня нет желания её рассказывать, — нехотя ответил Илья. Я понял намёк и не стал давить.

Водяной взял чашку, но пить не стал.

— А после ее смерти мальчишка как-то резко изменился. В считанные недели стал… другим.