Для тебя бессмертный III - Сим Симович

Леонардо подошел к вороту. Руки зодчего дрожали от нетерпения и затаенного страха. Глаза блестели безумным восторгом творца, породившего настоящего демона из дерева и стали.

— Начинай, мастер, — приказ прозвучал коротко, сухо, без лишних эмоций.

Зодчий крепко ухватился мозолистыми ладонями за кованую рукоять главного вала. Налег всем весом, упираясь сапогами в брусчатку.

Механизм ожил.

Раздался громкий лязг железных зубьев. Цепь со скрежетом поползла по кованым колесам. Толстый железный коготь мерно потянул сплетенный из заморского шелка канат назад, сгибая могучие дуги тяжелого самострела. Дерево натужно застонало, готовое выплеснуть накопленную ярость.

Связанный ремнем деревянный барабан провернулся с сухим щелчком. Глубокая выемка захватила из клети одну стрелу. Тяжелый железный кол с глухим стуком упал в направляющее ложе, встав аккурат перед звенящей тетивой.

Коготь дошел до края станины. Соскользнул в пустоту.

Звук удара напоминал короткий раскат грома. Вощеный шелк хлестнул по воздуху. Глаз едва успел заметить серую тень, мелькнувшую над двором.

Оглушительный треск разорвал тишину. Стальной граненый наконечник с легкостью прошил толстый миланский нагрудник, пробил слой сырой соломы, пронзил дубовый щит насквозь и наполовину ушел в каменную кладку стены. Высек сноп искр из камня.

Леонардо не остановился. Рукоять пошла на второй оборот. Быстрее. Яростнее.

Лязг. Щелчок вала. Падение стрелы. Срыв когтя. Удар!

Вторая стрела со свистом вонзилась рядом с первой, вспарывая клепаную кольчугу словно ветхую тряпицу. Солома брызнула из пробитой брони, подобно желтой крови.

Ворот закрутился безостановочно. Зодчий вошел в раж, превратившись в бездушный придаток смертоносного колеса.

Удары слились в единый, несмолкающий рокочущий гул. Железный ливень обрушился на мишени. Махина работала безупречно. Вал исправно выдавал порции кованой смерти, когти поочередно тянули и бросали тетиву. Никакой задержки. Никакой долгой засыпки черного зелья и чистки стволов мокрыми банниками.

Весь запас верхнего короба выплеснулся наружу за время нескольких глубоких вдохов. Двадцать тяжелых стальных кольев преодолели расстояние быстрее, чем застывшая в ужасе стража успела осенить себя крестным знамением.

Щелкнул пустой вал. Тетива гулко хлопнула вхолостую.

Леонардо отпустил рукоять, тяжело оседая на камни, жадно хватая ртом холодный осенний воздух. Пот катился по лицу мастера градом, смывая въевшуюся кузнечную сажу. Грязные пальцы дрожали от пережитого напряжения.

Во дворе повисла мертвая, звенящая тишина. В воздухе медленно оседало густое облако пыли, перерубленной соломы и мелкой каменной крошки.

Подошел к измочаленным мишеням. Ступал неспешно, впитывая результаты жестокого труда.

От крепких дубовых щитов осталась лишь жалкая, щедро расщепленная труха. Толстые доски разлетелись в щепки. Трофейные латы превратились в рваное железное решето, непригодное даже для переплавки на гвозди. Ни один живой человек, закованный в самую лучшую и дорогую броню, не пережил бы подобной встречи. Франкский рыцарский клин попросту перестал бы существовать, захлебнувшись в собственной крови на первых десятках шагов, так и не достав мечей.

Провел ладонью по пробитому, искореженному железу нагрудника. Острые края рваной раны в металле приятно холодили кожу. Точный расчет оправдал себя сполна.

Хищная, сытая усмешка тронула губы. Капкан для надменных правителей обрел по-настоящему стальные, неотвратимые челюсти. Древнее знание, умноженное на веронское железо, принесло страшные плоды.

Повернулся к гвардии. Воины стояли бледные, намертво сжимая алебарды, не смея отвести взгляд от разрушенных мишеней.

— Зовите Штарка, — голос прозвучал властно, легко разрезая застоявшуюся тишину. — Пусть воевода немедленно отберет самых крепких и понятливых мужей. Леонардо научит их обращаться с этими махинами. Крутить ворот предстоит быстро и без устали.

Шагнул обратно к дымящемуся от чудовищного напряжения самострелу. Похлопал по гладкому деревянному коробу, словно по холке породистого боевого жеребца.

— Делай еще, зодчий, — холодный приказ упал на плечи тяжело дышащего мастера. — Пять десятков таких машин. Ставьте на телеги. Куйте тысячи граненых стрел. Днем и ночью. Зима будет кровавой, а по весне этот железный ливень смоет старые порядки с лица земли.

Глава 5

Сырая земля чавкала под тысячами пар грубых лаптей. Осень дышала ледяным ветром, срывая последние пожухлые листья с одиноких дубов. Поле за городскими стенами пестрело серым сукном, грязной овчиной и дырявыми дерюгами. Собрался весь черный люд веронских предместий. Пахари, кузнецы, мельники, нищие калеки. Толпа гудела, словно растревоженный пчелиный рой.

Воздух пах кислым потом, немытым телом и мокрой глиной. Надвигались долгие зимние холода. Амбары стояли полупустыми. Десятину подчистую выгребли сборщики старого графа, остатки сожрала церковная подать. Впереди маячил лишь голодный мор.

В центре моря хмурых лиц стояла простая крестьянская телега. Колеса глубоко увязли в вязкой жиже. Доски кузова насквозь пропитались навозом и прелой соломой. Никакого золотого амвона. Никаких расшитых бархатом балдахинов.

Взошел на скрипучий настил. Тяжелые кованые сапоги глухо стукнули по дереву.

Гул толпы мгновенно стих. Тысячи глаз устремились на возвышающуюся фигуру. Крестьяне ждали привычных угроз, требований новой дани или слащавых проповедей о великом загробном терпении.

Окинул взглядом изможденные лица. Впалые щеки, сгорбленные спины, узловатые, стертые до кровавых мозолей руки.

— Слышите ветер? — голос раскатился над стылым полем мощным набатом. Звук ударил в грудь каждого стоящего внизу. — Ветер несет запах гари и близкой смерти!

Толпа вздрогнула. В первых рядах бабы испуганно прижали к груди сопливых младенцев.

— Сотни лет господа в шелках пили кровь, подобно жирным пиявкам. Бароны забирали лучшее зерно. Епископы требовали последнюю медную монету на постройку пустых дворцов. А взамен давали лишь пустые слова!

Сжал кулак, воздевая руку к свинцовому небу.

— Молитвы не наполнят пустые желудки! Молитвы не остановят рыцарское копье! Римские владыки жиреют на золотых престолах, пока черный люд мрет в грязных канавах!

Ропот пробежал по рядам. Слова падали страшно, неслыханно дерзко. За подобные речи инквизиторы тащили на костер без суда. Но липкий страх смешивался с просыпающейся яростью. Слишком долго копилась горькая обида.

— Милан сожжен! — продолжил чеканить слова, вбивая голую правду прямо в души. — Кесарь Фридрих рыщет по ломбардским землям