Для тебя бессмертный III - Сим Симович

Золото сделало грязную работу несравнимо быстрее и надежнее самых истовых молитв. Глухой ночью, покуда гордые Орсини и упрямые Колонна истошно грызлись у мраморного алтаря, доверенные служки Лотарио бесшумно сновали между спящими прелатами.

Тяжелые, туго набитые кошели мягко ложились в широкие рукава темных сутан. Давние денежные долги мелких епархий внезапно прощались. Щедрые обещания теплых приходов, тучных земель и богатых лесных аббатств лились полноводной рекой. Три десятка драгоценных голосов оказались скуплены на корню. Веронское серебро намертво сковало чужую волю, превратив почтенных старцев в послушных купленных псов.

— Выберем Колонна, и Церковь пойдет по миру с протянутой рукой, униженно кланяясь еретикам! — продолжал надрываться прелат из Неаполя.

— Выберем Орсини, и Рим сгорит дотла в огне веронских пушек! — вторила противоположная сторона.

Наступил решающий, неотвратимый час. Старший диакон звонко ударил в серебряный колоколец. Перебранка под сводами мгновенно стихла. Святые отцы послушно потянулись к центральному возвышению.

Началась подача исписанных грамот.

Молодые писцы торопливо раздали чистые куски выделанного пергамента. Сухой скрип гусиных перьев наполнил гулкую тишину базилики. Кардиналы с первобытной подозрительностью скрывали написанные слова, бросая колючие, враждебные взгляды на соседей. Грамоты сворачивались тугими трубками и намертво запечатывались горячей каплей красного воска.

Большая золотая чаша для святого причастия служила урной. Высшие саны подходили ровным строем, по одному. Глухой стук падающих пергаментов отдавался в напряженных душах. Старец Орсини высокомерно задрал острый нос, абсолютно уверенный в грядущей безоговорочной победе. Глава рода Колонна презрительно щурил блеклые глаза, заранее предвкушая сладкий триумф.

Лотарио поднялся с жесткого деревянного кресла с великим трудом. Толстые колени откровенно дрожали, напрочь отказываясь выдерживать огромный вес и липкий, пробирающий до костей страх. Приблизился к алтарю.

Опустил грамоту на дно золотой чаши. Пальцы предательски затряслись. В памяти живо всплыл холодный шелест голоса ночного ассасина. Назад пути не существовало. Впереди маячил либо светящийся престол, либо тугая шелковая удавка в грязном римском переулке.

Чаша наполнилась до краев. Старший диакон торжественно вознес золотой сосуд над седой головой, беззвучно прося благословения безмолвных небес. Затем медленно, с показным почтением высыпал тугие свитки на безупречно белую скатерть алтаря. Начался долгий, мучительный счет.

Сломалась первая сургучная печать.

— Колонна! — гулко возвестил диакон.

Вторая печать сухо хрустнула под тонкими старческими пальцами.

— Орсини!

Толпа затаила дыхание. Вековые заклятые враги шли вровень. Развернутые свитки ровно ложились в две одинаковые стопки. Знатные роды предельно напряженно следили за сухими губами читающего, готовые в любой миг взорваться негодующими криками.

Диакон развернул следующий кусок пергамента. Сильно нахмурил густые кустистые брови. Потер уставшие глаза, откровенно отказываясь верить написанному слову.

— Лотарио…

В недрах базилики повисла тяжелая, недоуменная тишина.

— Видно, старец совсем ослеп от печного дыма! — презрительно усмехнулся кардинал Колонна, приняв услышанное имя за глупую ошибку. — Читай яснее! Какое имя начертано⁈

Диакон надломил следующую красную печать. Лицо чтеца вытянулось от глубокого изумления.

— Лотарио!

Голос старца заметно дрогнул. Сухие, покрытые пигментными пятнами руки поспешно, судорожно развернули еще три грамоты подряд.

— Лотарио! Лотарио! Кардинал Лотарио!

Тихий, испуганный шепот стремительно пронесся по рядам в пурпурных мантиях. Глубокое изумление мгновенно перерастало в неприкрытый, дикий ужас. Орсини смертельно побледнел, тяжело схватившись за больное сердце. Колонна остервенело сжал кулаки до хруста суставов, делая угрожающий шаг к мраморному алтарю.

— Грязный подлог! — истошно взревел Орсини. — Какая паршивая овца продала священный голос за спиной Святой Матери-Церкви⁈

— Лотарио! — громовым эхом разносилось под высокими расписными сводами, наглухо перекрывая бессильные вопли гордецов.

Имя толстого, невоздержанного в еде блудника било собравшихся владык хлестче пастушьего кнута. Стопка свитков со странным, совершенно неожиданным именем стремительно росла с пугающей быстротой. Веронское заморское серебро работало безупречно, без единой осечки. Купленные епископы трусливо прятали глаза, усердно разглядывая каменные узоры пола, но честно отрабатывали полученные звенящие кошели. Тайное золото оказалось несравнимо весомее громких угроз знатных древних фамилий.

Счет окончательно завершился. Старший диакон бессильно, словно сломанная кукла, опустил руки. Последний пустой пергамент сиротливо выпал из ослабевших, дрожащих пальцев на белую льняную ткань.

— Подавляющее большинство отдано кардиналу Лотарио. Воля небес свершилась и обжалованию не подлежит.

Мертвая, звенящая, пугающая тишина плотным саваном накрыла Латеранскую базилику. Ни единая живая душа не смела вымолвить слова поперек оглашенного итога. Величайшие изощренные умы курии, коварные многоопытные интриганы оказались предельно ловко и безжалостно обведены вокруг пальца. Жалкая тучная тварь, служившая постоянным поводом для злых насмешек всего Вечного Города, грубо вырвала пастуший посох прямо из-под носа свирепых волков.

Сотни полных жгучей ненависти и глубокого непонимания взоров скрестились на темном, удаленном углу храма.

Лотарио сидел ни жив ни мертв. Багровое лоснящееся лицо покрылось мертвенной бледностью. Влажные губы жалко тряслись. Тучный прелат судорожно глотал спертый воздух.

Старший диакон подошел вплотную к креслу. Поклонился низко, смиренно согнув спину до самого холодного каменного пола.

— Принимаешь ли тяжкое бремя великой власти, брат? Каким именем назовешься пред паствой и Господом?

Колени жалобно хрустнули, когда Лотарио поднялся во весь огромный рост. Окинул тяжелым взглядом поверженных, растоптанных врагов. Орсини смотрел с обжигающей ненавистью. Колонна брезгливо и злобно кривил тонкие губы. Но ни единый голос не посмел громко перечить свершившемуся нерушимому закону.

Толстяк горделиво расправил покатые плечи. Липкий животный страх медленно, неохотно отступал, уступая место совершенно новому, дурманящему, пьянящему чувству безграничной власти над душами.

— Принимаю сию великую ношу, — голос Лотарио окреп, наливаясь невиданной доселе, фальшивой, но громогласной властностью. — Нарекаю имя Иннокентий. В знак кристальной чистоты помыслов и великого грядущего обновления святой матери-Церкви.

— Слава милостивому наместнику! — елейным, дрожащим от восторга голосом выкрикнул подкупленный тулузский епископ, первым падая на колени перед новым владыкой.

Остальные прелаты, давясь собственной желчью, нехотя последовали спасительному примеру. Густой белый дым радостно повалил из узкой медной трубы над покатой крышей Латеранской базилики. Огромная толпа оборванных мирян на просторной площади истошно взревела. Тяжелые колокола ударили в оглушительный набат, радостно разнося благую весть по уголкам Вечного Города.

Новый всемогущий владыка грузно,