Моя космонавтика и другие истории - Леонид Каганов

– Мне жаль, мистер Коще, – вздохнул я.

– Мне тоже.

Спорить с Коще бессмысленно. Было очень обидно, и лишь слегка утешала мысль, что у самого Коще положение гораздо хуже: рано или поздно ему тоже придется писать свой отчет – о том, что сделала за два года вольфрамовая ванна с водой на геостационарной орбите. Это понимают все, потому он так и психует последнее время.

– Мне жаль, мистер Коще, – повторил я.

Тот не ответил – повернулся и зашагал к выходу. И когда стеклянные двери отдела почтительно разъехались перед ним, остановился в проеме, обернулся и добавил:

– Да, и к докладной приложите сам текст.

– Что, простите?

– Текст, – без интонации повторил Коще. – Ваш текст.

– Какой текст?

– Спич, который вы сочинили. Хочу прочесть с листа и показать знакомому психиатру.

Коще вышел. Стеклянные створки постояли недоверчиво и мягко закрылись. А я сидел еще долго, тупо глядя на экран и никак не решаясь нацепить наушники и запустить трек.

* * *

Несмотря на заносчивый характер, надо признать, что Авербан Коще обладал и многими приятными чертами. Во-первых, он никогда не перебивал. Мог заявить «вы бредите» или «пойдите прочь, нам не о чем говорить» – но только после того, как собеседник закончит. Во-вторых, Авербан Коще никогда ничего не отметал с ходу, а лишь требовал проверки. В-третьих, если было надо, он с удивительной легкостью умел менять точку зрения и совершенно спокойно признавал свои ошибки. Да и вообще был отходчив. Наконец, он быстро соображал и столь же быстро принимал решения.

Уже через пятнадцать минут после того, как я догнал его в коридоре и заставил меня выслушать, над перегонкой веретена в аудио трудился какой-то личный IT-отдел Коще. Сам он потребовал, чтобы я дал подписку о неразглашении, срочно вызвал начальника внутренней безопасности и долго с ним о чем-то говорил в кабинете.

Все это время я провалялся в приемной на диване с ноутбуком и наушниками – набирал проклятый текст со слуха. А когда набрал, сделал еще и редакторскую версию – переложил этот чудовищный акцент на нормальный литературный английский. Наконец Коще меня вызвал.

– Энди, дружище, садитесь. – Он приветливо показал на кресло, а сам метнулся к кофеварке. – Кофе?

– Спасибо, не откажусь.

– Энди, – буднично возясь с кофеваркой, начал Коще, – скажите, а каково ваше мнение? Я так и не успел спросить в этой суете.

Я задумался:

– Варианта два: либо это чья-то шутка, либо это правда.

– Допустим для начала, шутка. Какие версии?

– Либо кто-то навел помеху на аппаратуру на орбите, ну, на ванну…

Коще вздохнул:

– Мне очень обидно, когда нейтринный резонатор вы называете ванной. Я знаю, вы все его так называете за моей спиной. Но я потратил на него почти двадцать лет, и мне обидно.

– Простите. Я продолжу: второй вариант – кто-то обманул приемную станцию на Земле, подсунул сигнал якобы со спутника. Третий вариант: кто-то проник в сеть дата-центра и поменял данные уже у нас.

– Веретено зафиксировано на орбите, – покачал головой Коще.

– Но подменить его на звуковой ролик могли на Земле.

– Зачем?

– Я сейчас просто фантазирую.

– Фантазируйте. Но эту версию я тоже проверил – веретено никто не менял.

– Как проверили? – удивился я.

– Отправил на орбиту команду компьютеру сконвертировать данные прямо на орбите, взяв их из блока самописца. И вниз отправить готовый звук в mp3… – Коще помолчал. – Ну а если это правда? – спросил он. – Вы сделали расшифровку этого чудовищного акцента, как я просил? Прочтите мне.

Я начал читать:

Плесень жизни! Ничтожества трехмерного мира! Перед вами послание из высших измерений, которое вы вряд ли додумаетесь запеленговать и услышать! Мы, жители 18-мерного пространства, отправили его, просто чтобы сообщить: вы грязь под ногтем Вселенной! Вселенная огромна, и число ее измерений бесконечно! Но именно вы живете на том последнем рубеже, где пространство свернулось почти по всем осям и его размерность стремится к нулю! Трехмерные плоские амебы! Ваш мозг даже не в состоянии представить, как на самом деле выглядит настоящий мир! Длина, ширина, высота – вот и все, что доступно вашему пониманию! А знаете ли вы, что существует еще долгота, глубинность, выдлинность… тьфу! У вас и слов таких нет в вашем примитивном языке! Вы когда-нибудь видели красоту хотя бы пятимерной живой природы? Способны себе представить шестимерное искусство? Восьмимерные спортивные игры? Так с чего вы, зазнавшиеся кляксы грязи, вообразили себя лучшими во Вселенной? Знали бы вы, как нам, жителям 18-мерных пространств, смешно, когда клякса начинает хвалиться своей природой, спортом и культурой, считая себя лучшей в мире! Ущербные ничтожества! Сидите тихо в своей сплющенной дыре и помните: вы грязь, плоская тупая грязь.

– Хорошая расшифровка, – похвалил Коще. – Но мне помнится, что в оригинале слово «Вселенная» они произносили не как «world», а как «universe». «С чего вы, кляксы, вообразили себя the best in the Universe».

– Именно так, – кивнул я. – А есть разница?

– Есть, – ответил Коще серьезно. – Вы вообще телевизор смотрите, Энди?

– Нет, – признался я удивленно. – А у вас хватает на это времени?

– Утром, пока пью кофе. Так вот, «The best in the Universe» – это цитата. Слоган рекламы пива, которая сейчас везде. Они обиделись именно на это! Вы же видите по тону – они обиделись на нас! Улавливаете мысль?

– Нет, – честно ответил я.

Коще встал и зашагал по кабинету своей нелепой приседающей походкой, задумчиво отмахивая рукой. За эту походку мы его прозвали баскетболистом.

– Как бы ни был чудовищен акцент, – сообщил он, снова остановившись передо мной, – но тот голос произнес отчетливо: вы, плесень, смеете хвалиться своей природой, культурой и спортом. Вам ничего не напоминает этот список претензий?

– Не понимаю. – Я покачал головой. – К чему это все?

– Ну вы же физик-математик! – взорвался Коще, раскинув в стороны свои длиннющие руки. – Включите мозг! Станция! Орбитальная станция, где работает нейтринный резонатор! Три телеканала! Вы разве не знаете, какие каналы транслирует станция?

– Каналы? – изумленно переспросил я. – Какие каналы?

Авербан Коще сразу успокоился.

– Я думал, это не секрет, – вздохнул он с горечью. – Вы никогда не задумывались, почему данные поступают только два часа в сутки? Потому что некоторые любители сэкономить запихали на мою станцию еще кучу военных камер и огромный ретранслятор, который гоняет три телеканала. Точнее, четыре: спортивных два, еще один – природа, и один – культура. А нам оставили только два часа тишины. Вот они их и ловят, эти каналы, наши восемнадцатимерные братья по разуму!

– А что, – растерянно спросил я, – им нужна для этого станция, они не могут ловить каналы