"Фантастика 2026-103". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Олегович Баженов

Это как бесконечная серия партий в тавлы. Можно выиграть один раз – но рано или поздно знакомый зуд снова охватит противников. Невозможно установить справедливый мир раз и навсегда. За него приходится бороться – каждый день, снова и снова.

Одобрил бы ты мои способы борьбы? Уступки, на которые приходится идти? Все принятые и непринятые решения?

Бóльшую часть своей слишком недолгой жизни ты ненавидел Химмельнов и мечтал об их крахе. Одобрил бы ты то, что я сделала ради твоего сына, ради того, чтобы влиять на мир, в котором твоя жертва не должна была, не смела оказаться напрасной?

Теперь не узнать.

Я помню твоё лицо так, словно вижу его каждый день, помню звук твоего дыхания и твои мысли, летящие сквозь мои. Иногда мне снится, что я снова в Сердце Стужи и успеваю сделать что-то – каждый раз что-то новое, чего я одинаково мучительно не могу вспомнить по пробуждении, – чтобы тебя спасти.

Иногда мне кажется, что моя глазница теплеет, но, сколько Томмали или Биркер – с совершенно разными нотками в голосе – ни советовали не мучить себя, радужка орма остаётся тем единственным от Стужи во мне, от чего я так и не смогла отказаться.

Быть может, ты бы сумел найти другое решение. Быть может, я могла постараться получше, чтобы пройти по твоим путям.

«Эрик».

Тишина.

Я так глубоко погрузилась в неё, что не сразу услышала голос Мёлль.

– Мама? Эддрикер говорит с ней. Нам что-то сделать?

Это редко случалось вот так, средь бела дня. Я обернулась и увидела нашего с Эриком сына – голова запрокинута, глаза закатились так, что видны белки, на шее бьётся жилка, кулаки сжаты.

Пёс у ног Эда заскулил, прижимаясь к его ногам.

– Ничего не нужно, Мёлли. Ты ведь знаешь, что…

А потом тело Эддрика расслабилось. Он моргнул – взгляд его обрёл прежнюю осмысленность, но теперь в нём появилось что-то новое.

Недоверие. Почти испуг.

Он смотрел прямо на меня. Почему-то мне стало страшно.

– Что такое, милый мой? – Обычно так я позволяла себе называть сына только тогда, когда его брата и сестры не было рядом. – Что-то случилось?

– Она забрала всё, что ей было нужно, – тихо сказал он. – Говорит, что отныне понимает. И что теперь готова его вернуть. Что всё это значит, мама?

Глазницу дёрнуло болью, и мои руки взлетели к лицу, как будто кто-то рванул их за невидимые верёвочки.

По лицу разлилось тепло.

– Ты в порядке, мама? – спросила Мёлль, и в кои-то веки в её голосе не было ни кокетства, ни лукавства.

Голова раскалывалась от прилива боли, но дочь беспокоилась за меня – и, собравшись с силами, я улыбнулась:

– Всё хорошо. Не беспокойтесь. Это просто…

Новый прилив – я тихо застонала, и потемнело в глазах. К лучшему: мне не хотелось видеть страх на лицах детей.

Автомеханика остановилась. Несколько минут – и нас нагонят охранители и Ласси. Нужно было спешить.

Вслепую я нашарила ручку двери, распахнула настежь. Хрипло залаял пёс.

– Мама!

Я выпрыгнула из автомеханики. Под ногами чавкнуло – я приземлилась как раз в лужу грязи, но сейчас ни подвернувшаяся лодыжка, ни испачканный подол меня не заботили.

– Мам…

– Подождите здесь. Мне надо… надо…

«Эрик».

Тепло расходилось от глазницы кругами, заливало лицо, а вслед за ним и всё тело.

Больше не слушая их криков за своей спиной, стряхнув чью-то руку с плеча, я пошла, а потом, спотыкаясь, побежала.

– Не ходите за мной! Я вернусь через минуту.

Шаги за моей спиной стихли. Дети привыкли повиноваться – и теперь я слышала, как две пары ног нерешительно перетаптываются на месте.

Сын Эрика Строма стоял неподвижно.

Скорее, скорее.

Мне удалось открыть глаза, но всё перед ними плыло – молочное сияние Стужи, чёрная грязь под ногами, серое небо над головой, бурые стволы деревьев, окружившие меня после того, как я сошла с дороги.

Я бежала туда, где отсветы Стужи становились всё ярче. Юбка цеплялась за ветки, ноги вязли в грязи, и каждый раз, спотыкаясь об очередной камень или перебираясь через мягкое от мха бревно, я думала: не сон.

Лицо будто горело, и на бегу я прижала ладонь к щеке. Ладонь показалась мне ледяной.

Серебряная птичка на цепочке выпала из-за ворота и билась теперь о мою грудь, словно живая. Я вспомнила вдруг навечно заточённого в клетку Арки элемера, певшего в день моего Шествия, предрекавшего мне…

Должно быть, в глубине души я знала всегда, с самого начала, с того дня, как в пламени исчезло навеки Сердце Стужи.

Знала – но не прислушивалась к этому тайному знанию.

Скорее!

Я вылетела на открытое место перед Стужей – поляну, на которой не росла трава, только тут и там виднелись горки прошлогодних листьев, принесённых сюда ветром. Всё здесь казалось призрачным, белёсым из-за её света, нереальным, как во сне… На миг моё сердце затрепетало при мысли об этом, а потом я увидела его.

Сперва только тёмное пятно на поверхности Стужи, но оно становилось всё более зримым, приближаясь.

Он шёл мне навстречу, одетый в струд – тот же самый струд, в котором вышел в Стужу пятнадцать лет назад. Как это было возможно?

Человек, которому даруют такой сон, не задаёт лишних вопросов.

Эрик Стром не изменился – даже чёрные волосы с проседью были такими же; не поредели, не отросли. Не прибавилось новых морщин на лице, и походка была прежней – насторожённой, но лёгкой походкой ястреба.

Прошедшие годы не оставили на нём следа. Теперь это он был моложе меня, и промелькнула глупая, недостойная этого мига мысль: для меня-то время не стояло на месте.

Несколько мгновений мы стояли друг напротив друга в молчании. Я смотрела ему в глаза. В них ледяной стеной стояла Стужа, но за ней, в тёмной глубине, теплилось что-то ещё. Он стоял, насторожённо глядя на меня, словно не узнавая.

Словно пытаясь вспомнить, каково это: видеть другого человека.

«Эрик».

Он нахмурился, поднял руку к лицу, чтобы потереть уголок глаза, – знакомый жест, при виде которого я задрожала.

«Я помню тебя. Ты – Иде Хальсон. Та девочка из Ильмора».

Мои губы дрогнули, сердце окоченело. На мгновение мне захотелось убежать – панически, стремительно.

Ещё можно было поступить именно так. Ещё можно было сделать вид, что этой встречи никогда не было.

Я сделала шаг