"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 - Владимир Брайт

  То, что от него не отступились, Добрыша понял быстро, когда сам угодил в засаду.

  Невозможно двигаться на восток, не пересекая рек, если, конечно, двигаться по суше. Мысль о том, чтобы устроиться на любой дракар, идущий в Свею, Суоми, либо Гардарику, пришлось оставить по той простой причине, что его изначально очень здорово оттеснили от моря.

  Он не пытался одолеть лежащую на пути Двину по общеизвестным путям, отыскав человека с лодкой в ближайшей к переправе деревушке, достаточно обширной, чтобы перевезти его на другой берег вместе с конем.

  Но что-то в действиях перевозчика показалось ему не совсем естественным: то ли излишняя суетливость, то ли, наоборот, нерасторопность. Все это вместе как-то не увязывалось, если не предположить, что человек вынужден бояться, в то же самое время, затягивая, как можно, время. Добрыша без лишних слов повернул коня прочь от лодки, направив, было, по проселку на выезд из деревни, да передумал. Там его в первую же очередь должны были ждать. Вообще, все дороги следует считать перекрытыми, поэтому надо двигаться по бездорожью.

  Он выбрался через пустырь на косогор за деревней, отметив про себя, что засада все-таки вышла из тени, пошипела на разные голоса, и эти голоса стали поспешно стягиваться к хорошо пробитому его конем пути через заросли лопухов и прочей растительности. Добрыша сказал своему верному четырехногому товарищу по путешествию "спасибо", закрепив поцелуем, и отправил его к лесу. После столь нежного и трогательного прощания лошадь готова была идти куда угодно и как угодно, а ливонец, осторожно маневрируя среди зарослей, двинулся в обход деревни.

  Преследователи очень быстро обнаружили коня без седока, принялись читать следы вероятного отхода седока без коня, но вариантов движения было слишком много, поэтому с наступлением темноты они плюнули на это дело и ушли совещаться.

  А Добрыша забрался в чью-то баню, уж каким ветром занесенную в эти края, и просидел в ней до первых петухов. Потом по темноте дошел знакомым путем к лодке, так и оставшейся стоять готовой к отплытию, и столкнул ее в воду.

  - Ну, вот, хоть в баню сходил, - криво усмехнулся он, когда деревня скрылась за поворотом, и взялся за весла.

  Он проплыл довольно много, потом, в предрассветной мгле вылез на берег и помахал рукой удаляющейся корме: лодка, предоставленная сама себе, понеслась течением в далекую Балтику.

  Наступившая осень несколько усугубила скорость передвижения, но, тем не менее, с каждым днем Никитич все же приближался к дому. У них с преследователями, словно бы, игра проходила под названием "найди и догони". Пока быть на шаг впереди удавалось ливонцу. Но если бы не помощь людей, в любой момент все могло закончиться плачевно.

  Помогало ему много народу: и немцы, и поляне, и слэйвины и жемойты, и литы. Еще больше народу ему не помогало и старательно вредило: и немцы, и поляне, и слэйвины, и жемойты, и литы. Его принимали за беглого каторжника, даже несмотря на то, что одет Добрыша был очень пристойно, за государственного преступника и вражеского лазутчика. Обязательно находился человек в деревне - мужчина, либо женщина - кто со всех ног бежал к старосте или напрямую к стражникам.

  Ощущения себя "вне закона" породило у ливонца какую-то отчаянную дерзость. Он не мог не использовать ни одной возможности, чтобы не задеть стражников и прочих государевых людей. Если бы не было у него задачи пробиться в Ливонию, то обязательно бы возле него собралась удалая шайка-лейка для совершения отчаянных налетов на кутузки, охранки и тому подобные заведения. Парадокс этого заключался в том, что Добрыша и сам в некотором роде был на службе. Он пытался оправдать свои поступки тем, что третирует только дармоедов, облеченных властью эту власть поддерживать любым доступным им способом: бить, либо сильно бить, или же очень сильно бить. Но утешение было слабым, поэтому он махнул рукой и продолжил свой партизанско-диверсионный рейд.

  Однажды кончились и полянские, и литовские земли, скрылись позади леса радимичей, но отряд шляхтичей тоже, видать, увлекся преследованием, вторгшись в исконно враждебно настроенные к ним территории. Теперь они жгли и глумились в деревнях, показывая направо и налево доверительные грамоты князя Глеба и ярлык самого Бати-хана.

  Добрыша изрядно утомился в своих бегах, конем он так и не обзавелся, однако этот факт оказал положительное воздействие: его легко подвозили на попутных подводах, да и с переправами договариваться было гораздо проще.

  Уже на подходе к ливонским землям его в очередной раз обложили со всех сторон. На этот раз ни сверху по течению препятствовавшей ему реки, ни снизу к деревням подобраться оказалось невозможно. Его заметили, и пришлось зарываться в листву, как когда-то в Европах, надеясь только на то, чтобы никто из полян ненароком на него не наступил.

  Холодный дождь выгнал преследователей из леса, вынудив и Добрышу искать какой-то способ для переправы. Вплавь через полноводную и чертовски холодную стремительную реку перебраться было, конечно, можно, но не очень. Да еще поляне держали где-то дозоры, а в деревне у них мокли под ливнем грузовые лодки, способные вынести десяток людей с одного берега на другой.

  Никитич исследовал доступные ему берега и придумал способ, чтобы попасть с пункта "Х" в пункт "П", не замочив при этом ног. То, что он и так был мокрый, начиная с головы, не бралось во внимание: дождь - не повод раскисать. Проще было, конечно, совершить это ночью, да дело осложнялось тем, что видимость падала до нуля, а ему нужна была определенная меткость.

  Добрыша настолько увлекся подготовкой к броску своего топора с привязанной к его рукояти веревкой, что не заметил, как на том берегу к самой воде спустились два человека. Метать можно было до посинения - высокий пень с той стороны был не самой стоящей мишенью. Зато, если попасть в воду, то не исключен вариант оглушить какую-нибудь любопытную рыбу, потом испечь ее в углях и слопать, попросив у полян небольшой паузы на ужин. Кстати, их местное население давно уже тысячеглавым Змеем прозвало, потому что лживы они все, подлецы, коварны и, вдобавок, шипят всегда - уж таким языком они себя наградили в незапамятное время. Тугарин Змей (tuhat - тысяча, в переводе с финского, примечание автора), да и только.