Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Есть, — согласился я.

Верещагин побледнел.

— И вас это не смущает?

Я аккуратно сел напротив них.

— Слушайте меня внимательно, Тамара Викторовна. Я скажу это один раз, повторять не буду. Если с Аристархом Павловичем что-то случится, я уничтожу Иглу.

В студии повисла тишина.

— Это невозможно, — сказала она.

— Проверим?

— Осколки нельзя уничтожить, — повторила она. — Они пережили пожар в мастерской, войну, революцию. Их топили, их закапывали.

— Их закапывали люди, у которых не было других Осколков, — сказал я. — Да, владея одним Осколком, его не уничтожить. Но не забывайте, что у меня их несколько. И да, Осколки можно уничтожить, ведь именно этого и добивается Хранитель.

Правда, технологию я в самом деле не знал. Возможно, для этого нужно иметь все Осколки, ведь зачем-то же он собирает их в одном месте.

Но точно она знать не могла. Ни у кого за эти годы не было сразу четырёх Осколков на руках. Кроме меня.

Тамара Викторовна посмотрела мне в глаза.

Я не отвёл глаз. Мне за пятьдесят лет придворной службы приходилось выдерживать взгляды похуже. Императрица умела смотреть так, что министры теряли дар речи и роняли бумаги.

— Вы блефуете, — сказала она.

— Возможно, — ответил я. — Но проверять будете вы, а не я. И если я не блефую, вы потеряете Осколок навсегда. А может, и не один Осколок, если я войду во вкус. И что тогда делать с идеалами Наследников?

Она заёрзала.

— Хорошо, — сказала Тамара Викторовна. — Допустим. Тогда поговорим о другом. Завтра вечером вы едете к Гордееву.

— Откуда вы знаете?

— У нас есть человек в его окружении, — спокойно ответила она. — Не в доме, но близко. Мы знаем про три предмета. Знаем про условия вашего пари.

— И что? — спросил я.

— И мы можем помочь, — сказала Тамара Викторовна. — У Наследников сохранились записи Цеха. Не все, конечно, часть погибла. Но описания предметов есть. Подробные, с рисунками. В том числе Чаши.

Она открыла сумку и достала папку.

— Здесь копии. Вы посмотрите сегодня ночью, а завтра поедете и выиграете то самое пари. Тогда у вас будет Чаша, а нам достанется Игла.

Тут было два варианта. Вариант первый: записи настоящие, и она правда хочет, чтобы я выиграл. Вариант второй: записи подделаны. Я проиграю и отдам Иглу Гордееву.

А Наследники будут забирать её уже у Гордеева, с которым, судя по всему, у них есть свои договорённости.

— Нет, — сказал я.

— Вы даже не посмотрите?

— Нет.

— Артём Сергеевич, — она чуть повысила голос. — Вы отказываетесь от единственного шанса.

— Я отказываюсь от вашего шанса, — сказал я. — У меня есть глаза. Я справлюсь сам.

— Вы очень упрямый человек, — сказала Тамара Викторовна.

— Мне это уже говорили сегодня.

Она поднялась. Верещагин дёрнулся и тоже сделал шаг к двери. Я коротко кивнул ему. Держитесь, Аристарх Павлович.

— До свидания, — сказала Тамара Викторовна. — Верещагин останется у нас. Обещаю, с ним пока что ничего не случится.

— Очень на это рассчитываю, — хмыкнул я.

Дверь закрылась, и они уехали.

Из подсобки снова высунулся Михаил.

— Артём, кто это был?

— Наследники.

Он побледнел.

— И… и что?

— И ничего, — сказал я. — Ушли.

Я запер дверь и опустил жалюзи. Теперь у меня появилась вторая причина выиграть завтра. Не только Игла, и не только студия и мои люди.

Живой человек, которого держат в чужом доме.

Если я выиграю у Гордеева, мои позиции станут другими. Со мной придётся договариваться. И тогда Верещагина придётся отпустить.

Если проиграю, потеряю всё сразу.

Странная штука. Ещё полгода назад я думал только о том, чем платить за аренду.

* * *

Спать я в ту ночь почти не ложился. Мы с Михаилом и Шутом так и остались в студии. После изучения броши он помогал мне готовиться к пари.

— Давайте соберём всё, что мы знаем о Чаше, — сказал я. — По пунктам.

— Так, — Михаил приготовил документы. — Материал медь. Конец восемнадцатого века, как и остальные предметы. И вот описание, которое мы нашли позавчера. Его составлял кто-то из мастеров Цеха, скорее всего для внутренней описи.

Я взял лист.

«Сосуд медный, с внутренней гравировкой, подобной той, что на Линзе и Заколке. Линии переплетены в узел, неразрывный».

Я перечитал дважды.

— Линза — это Монокль, — сказал Михаил. — Заколка — это Брошь. Названия в разных документах разные, но предметы те же, я сверял по размерам.

Один из документов мне показывал Верещагин, там были те же названия.

Гравировка на Монокле шла по внутреннему ободу оправы. На Броши — по обратной стороне, там, где крепится игла застёжки.

Линии действительно переплетались. Узел, который нельзя развязать. И нельзя найти начало.

— Рисунок действительно одинаковый, — заметил я.

— Дайте посмотреть, — попросил Михаил.

Он внимательно осмотрел предметы.

— Артём, вы понимаете, что это значит? Это авторская подпись мастера. Одна на всех предметах.

Я вынул Иглу и посмотрел на неё тоже.

У самого основания, там, где утолщение, шла та же гравировка.

Я вспомнил видение, которое приходило ко мне раньше. Мастерская, окно, свет. Человек за столом держит в руках медную чашу и водит по внутренней стенке чем-то тонким. Я тогда не разобрал, чем именно.

Теперь разобрал. Он гравировал её Иглой.

— Значит, у Чаши гравировка внутри, — сказал я. — По внутренней стенке.

— Так и написано, — кивнул Михаил.

— И подделать её сложно.

— Практически невозможно, — он оживился. — Артём, вы поймите. Гравировка такой тонкости в восемнадцатом веке — это уникальная работа. Сегодня её можно повторить только машиной, лазером или фрезой. А машинная линия имеет одинаковую глубину на всём протяжении. Рука так не может. У руки нажим гуляет.

Мы сидели ещё час, я запоминал изгибы узла. Запоминал его.

Михаил уехал на такси в четвёртом часу, а я лёг прямо в студии на кушетку и проспал три часа.

* * *

Утром позвонил Соколовский.

— Артём Сергеевич, я всё обдумал, — заявил он вместо приветствия. — Я еду с вами.

— Куда?

— К Гордееву. И не спорьте. Я тридцать один год работаю с предметами материальной культуры. Я на ощупь отличу медь конца восемнадцатого века от новодела. По патине, по весу, по звуку, наконец.

— По звуку?

— По звуку, — с достоинством подтвердил он. — Старая медь звенит иначе.

Я улыбнулся. Соколовский искренне хотел помочь. Он чувствовал себя неловко из-за того, что столько времени сидел в тени. И теперь искренне предлагал свою помощь.

Но…

— Нет, — сказал я.

— Что значит нет⁈ — удивился он.

— Условие было приехать одному. И пари есть пари. Если я нарушу правило, он получит право отменить