Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

— Ты тоже умрёшь здесь, — сказали они вместе. Голоса не совпали по времени, как эхо, которое опаздывает. — Ты тоже… умрёшь… здесь.

Я сжал челюсти, поймал ритм дыхания. Это круг. Он играет в честность, подсовывая полуправду. А полуправда всегда хуже лжи.

Кровь с неба шла всё гуще. Капли били по плечам, вискам, шее, и каждый удар был крохотным уколом: раз — боль, два — тепло, три — тихое облегчение, как если бы кто-то снимал с тела невидимую сетку. Самые старые шрамы, ещё с «той» жизни, вспыхивали и уходили, словно их никогда не было. От этого становилось не по себе. Я знал, что за любую «бесплатную» милость круг берёт втройне.

На гладкой поверхности рядом всплыло третье лицо — мальчишеское, с ожогами на щеке. Я вытянул руку, провёл над отражением, и понял, что смотрюсь сейчас чудовищем: обугленные края рукавов, копоть на шее, на тыльной стороне ладони полукруглый след, там недавно лежала пиявка из пепла. Кровь лизнула этот след, и чёрная кромка осыпалась, обнажая розовую живую кожу. Часть меня вздохнула с облегчением. Другая часть — напряглась ещё сильнее: не бывает лекарств без побочных эффектов.

— Ты тоже умрёшь здесь, — повторил мальчишка. Он будто двигал губами без звука, и только когда капля ударяла в «лужу», слова добирались до моего слуха.

— Встаньте в очередь, — сказал я. — И я доберусь и до ваших претензий.

Чужие губы «улыбнулись» чужими зубами. Волна красного прошла по отражению, смазала контуры. Я сжал пальцы, и огонь отозвался в ладонях сам, без усилия. Внутри шевельнулся знакомый голос — стало теплее.

— Им нравится смотреть.

— Мне — нет.

— Тогда заставь их смотреть на свет.

Я поднял руки ладонями вверх. Дождь лизал кожу. В висках зазвенело, как перед мигренью, только приятнее. Я позволил огню выйти, не ударом, нет; тихо, как дыхание. Багровый жар разошёлся по пальцам и распластался едва заметным пламенем, как лезвие.

Отражения вздрогнули, в каждом «зеркале» огонёк зажёгся как звезда. Огонь в отражении был чужой копией моего, но он загорелся позже на долю мгновения. Этого мне хватило.

— Тогда и вы — со мной, — сказал я, глядя на них. — До конца.

И шагнул. Не в отражения — в пространство между ними, туда, где багровые струи собирались в настоящую завесу. Кровавый дождь на секунду стал плотнее, как ткань. Я протиснулся, и тени вокруг «луж» потянулись за мной, вытянулись шлейфами, словно им не хватало моего тепла.

Первые выползли из плёнки, как из воды, высохшие, ломающиеся фигуры с пустыми глазницами. Они не были людьми, не были даже фантомами. Набор жестов, собранных кругом из чужой памяти. Они потянулись ко мне, не руками, тенью. Капли с неба стучали по ним, оставляя прожилки, как на старых листьях. Я видел: их кровавый дождь не лечит — сжирает.

Я прогнал первого, как прогоняют собаку от порога: без злости, резко, коротко. Пламя в ладони вспыхнуло, как вспышка старого магниевого света, тень легко распалась, разлетевшись копотью. Вторая попыталась зайти с края, с «угла зрения», и я ударил уже мыслью: выдох — вспышка, вдох — тишина. Огонь будто понял, что от него ждут, и перестал рваться наружу как бешеный; лёг рядом, притворившись послушным.

Кровь лилась. Я не успевал считать капли, но считал дыхание. На шестом вдохе нащупал ритм в самом дожде: раз — горячая игла, два — тёплая ладонь, три — новый след, на котором нет старого. Раз — два — три. Раз — два — три. Я встроился.

Тени «погибших» сыпались плотнее. Они не страшили сами по себе — страшило знание, что круг взял мои воспоминания и вывернул наизнанку, превратив их в приманку. В «лужах» вспыхивали лица, кое-где узнаваемые, кое-где придуманные, но такие убедительные, что пальцы инстинктивно сжимались. Поэтому я не смотрел в «зеркала». Я смотрел только на огонь — свой и отражённый, на задержку, на долю секунды, в которую успеваешь сделать шаг и вырвать пространства на вдох.

Я сдвинулся ближе к скальному выступу, где можно было упереться спиной. Дождь поливал сверху с одинаковой силой, но на голом камне он быстрее уходил в туман, а в пепле застаивался плотным слоем, и из него чаще тянулись руки. Я выбрал камень.

— Красиво ложится, — снова сказал голос. На этот раз — мой. Усталый, без насмешки.

— Согласен, — ответил я. И сам удивился, как спокойно это прозвучало.

Капли бежали по скулам, по векам, по губам. Соль и железо. Я попробовал сдвинуть огонь глубже — туда, где неровные импульсы превращаются в ровный жар, и услышал, как из глубины повело новым шёпотом.

— Возьми всё. Отдай всё.

— Нет.

— Половины не хватает.

— В этот раз хватит.

В пепле шевельнулось. Сразу в трёх местах рядом со мной поднялись целые стаи — маленькие фигурки, похожие на саранчу, но из тьмы: каждая — острый осколок, каждая — игла. Они прыгали зигзагами, реагируя на тепло ладоней. Я резко сбросил жар с рук на землю и стая рванула туда, где «вспыхнуло». Пока они летели, я поднял настоящий огонь вверх, короткими «пальцами», как играют на клавишах. Пронзил сразу пять точек, и едва успел уйти от шестой. Выпад, шаг назад, опора всей стопой, без воздуха любое движение даётся двойной ценой.

Часть стаи сгорела, часть отступила. Я выдохнул, снова поймал ритм дождя. Капли били по темени и впивались в шрам на затылке — тот, что остался после удара в порту. Пульсация ушла. Будто её и не было.

— Ненавижу сюрпризы, — сказал я вслух.

Небо отвечать не стало. Зато «зеркала» на камне замерли в них, как в глубокой воде, колыхались смазанные силуэты. Они больше не пытались говорить, только смотрели. Взгляды выцветали, как лица на старых портретах. Я понял: дождь идёт не для живых — для мёртвых. Он стирает и их, и нас, но по-разному.

Слева, на границе зоны, где пепел уже успел напиться, но ещё не остыл, поднялось что-то крупнее, закостеневший силуэт с неестественно длинными руками. Тень вспомнила, как держать клинок, и в руках у неё вспыхнул «обратный огонь» —