Полное посмертное издание. Компиляция. Книги 1-28 - Вадим Владимирович Денисов

— Эко, молодой-то у нас, командир, глянь, ну во всём разбирается! — усмехнулся Мозолевский.

— Отставить подозрения и разброд в рядах. Миша, докладывай, чего выяснил.

А выяснил он вот что.

Вертолёт упал возле заимки или зимовья, как говорят на северах, стоящего недалеко от приметного на реке места с двумя ручьями-речками. Среди старожилов этих краёв первый ручей, Никаноровский на карте-пятисотметровке, в просторечье назывался Пьяным. Когда-то баркасы, проводившие дальше на плотбище караваны длинных дощатых лодок-илимок с работниками, останавливались возле него, и люди выходили на берег, чтобы перекусить да выпить, отмечая тем самым прохождение долгого и сложного участка пути. А на другой стороне в Сым впадает более мелкий ручеёк, на картах не обозначенный, шумный только весной. Его тоже назвали соответственно — Перекур.

Возле этих речушек на бережку лодочники и останавливались отдохнуть физически, готовясь на время стать лямщиками — при низкой воде пару километров гружёные илимки нужно было тянуть вверх по реке. Во время войны, да и после неё, в сороковые годы прошлого столетия, в бригадах числилось много женщин, которые старались даже временный лагерь обустроить основательней, уютней. Они организовывались на Перекуре, с женской мудростью не желая соседствовать с шумными и беспокойными под градусом мужиками. Эти разбивали свой лагерь напротив, на Пьяном.

На старых картах место отмечено, как займка Шаманское, на новых его вообще нет, даже отметка «нежил.» отсутствует... Люди в этой точке обосновывались и бросали, снова приходили и опять покидали место, за годы многие попробовали зацепиться. Одно время заимку использовали промысловики, потом она сгорела, в девяностых годах новую избушку строила перебравшаяся сюда с Дубчеса небольшая семья старообрядцев-беспоповцев, сохранивших старое название жилья. Они традиции уважают, и в такой преемственности ничего зазорного не видят.

— Егеря где?

— В избушке трупы, внутри там и лежат с самого обнаружения, — ответил мне механик. — Или уже не лежат.

— Что, и ты загадками заговорил? — повысил я голос.

— Связать заколдованного! — опять предложил Санька.

— Брысь! Тела целые? Стоп, я не понял, а как же их медведи не разобрали по косточкам и тряпочкам?

— Там щеколда двусторонняя с секретом, можно открыть-закрыть с любой стороны. Незаметная прорезь для открытия снаружи и фиксирующий штифт изнутри, встречаются такие системы. Не хочешь, чтобы вошёл кто, фиксируй изнутри. А дверь всегда надёжно закрыта.

— Ясно... Фотографий, как я понял, он не делал.

— Куда уж там…

— На карте указал точное место?

— Ага, кроки накидал, вот, смотри.

— Что такое кроки? — Василиев тут же сунул нос между нами.

— Схема простейшая, рукописная, неуч, как ты ЕГЭ в школе сдаешь? — Мозолевский легко щёлкнул любопытного по кончику носа.

Самое хреновое заключается в том, что промысловик, как он уверяет, о произошедшем на заимке толком ни черта не помнит, и стоит на этом твёрдо. Вертолёт сгоревший, мол, видел, тела тоже, оружие при них. А дальше — замок.

Вздохнув, я огляделся.

Птиц нет, не даёт мне это покоя. Плохо, не люблю, когда птицы отсутствуют. Я с ними всегда общий язык нахожу, кормлю, разговариваю, даже развлекаю, дружу, можно сказать, как с кошками. А они мне помогают.

И в целом, мертвенно как-то вокруг, это настораживает. Обычно прибрежный, а не матёрый таёжный лес — а здесь он постепенно наступает на бывшее жильё — полон жизни: треск, чириканье, мявканье, писк, ворчание, шуршание… Над вымершей фактории стояла тишина, звенящая, неприятная. Если ушибленный чем-то Шведов действительно что-то там собирает на стол, готовит-режет снедь, а не медитирует истуканом в зеркало или на угол дома, то делает он это совершенно бесшумно, молодец.

— Саша, ступай-ка ты к метеостанции, осмотрись, а потом пройдись по посёлку, нежно, со слухом, может, и заметишь полезное. Не боишься?

— Ещё чего! — возмущённый пацан скинул с плеча «Ремингтон».

Механик дождался, когда Сашок отойдёт, секунду подумал о чём-то и изрек:

— С нами он идти туда напрочь отказывается.

— Отказывается? Не понос, так золотуха… Мозги у него совсем закоптились. Неужели он настолько испугался?

Мозолевский сжал губы, покачал головой и почему-то вытер пот со лба. А мне всё постоянно мерещилось, что со стороны леса, подступающего к фактории с севера, из-за еловых стволов за нами, как и недавно на стоянке, следит жутковатый звериный или ещё чей-то глаз, тщательно выбирающий момент для нападения. Повернувшись, я заметил, что и Михаил, как бы небрежненько, но очень внимательно оглядывает тайгу за избой, правой рукой сжимая погон СКС.

— Что, тоже показалось? — натужно усмехнулся я.

— Покажется тут, — прошипел сквозь зубы механик и перекрестился.

Я пожал плечами и последовал его примеру.

Промысловики — люди более, чем тёртые. Перетёртые и слепившие себя заново, они в своём очень непростом ремесле много, чего повидали, ко всему привычны, и напугать их до такой степени очень, очень трудно.

— Что же там творится, на Шаманской? — вырвалось у меня. Ответа от механика, впрочем, я не ожидал. — Названьице бесовское.

— Идёт, — предупредил механик.

— Ща я у этого тетерева спрошу, — пообещал я зловеще.

— Не прессуй его, командир.

— Да ладно… Он внутренне стойкий, вон, какой двор отгрохал.

Доброе у него хозяйство, богатое, накопил трудом, честно. К дому пристроена закрытая веранда за стеклом и с резной фигуркой орла на фронтоне, справа от избы располагается хорошая баня, рядом амбар, а слева ещё какая-то хозяйственная постройка. Летняя кухня белеет в углу напротив, чистенькая. Гараж, похоже, пустой, потому что два автомобиля стоят под длинным и широким навесом: от дождя защищает, быстро обдувает, ржавчина не полезет, плесени не будет. Тут вообще сухое место. Хотя навесов у него настроено много, почти треть двора под ними. Верстак, рабочий стол с двумя тисками, вертикально-сверлильный станочек, разобранный лодочный мотор, запчасти. Слева распятием красуется ещё не выделанная шкура огромного лося.

Над высокой трубой дома затейливо заклубился синий дымок, значит, действительно что-то там собирает. Вытянутое прямоугольником подворье заботливо огорожено горизонтальным штакетником, возле ворот стоял небольшой прицеп с толстыми сосновыми чурками. Вдоль штакетника высажен декоративный кустарник. Деревьев нет. Есть небольшой чум, самый настоящий, но не для жилья — это коптильня для рыбы.

— Артём Павлович, тут говорят, что отказываешься ты от содействия опергруппе, это так? Нехорошо, нехорошо. Мы, значит, прибыли по сигналу, а ты ерепенишься.

— Ни за что, — коротко молвил он.

— Ух, ты! Так