Сестра моя - Иви Тару

‒ Что нам один, два человека в этих темных свитах до пят сделают? Приезжают они со своими торговыми стругами и лодьями, да с ними же и уезжают. А что молятся у себя там по-своему, так это их дело. Мы в чужих землях тоже требы богам воздаем, и никто нас не корит за то.

Сейчас в избе Кудослава царил полумрак. Масляный светильник бросал слабые отблески на очаг с потухшими угольями. Старый волхв сидел на лавке в углу, сложив руки на коленях и закрыв глаза. Длинные волосы, перехваченные на лбу кожаным плетеным ремешком, отливали серебром, такая же борода сбегала от впалых щек до середины груди. Медвежий кожух, наброшенный на плечи, сейчас сполз, оставив жреца в одной льняной рубахе и суконной свите поверх нее. Из ноздрей Кудослава при дыхании вырывались облачка пара. Изба выстыла, даже дверь изнутри по нижнему краю покрылась инеем. Но Кудослав, пребывая в ином мире, не чувствовал холода, не ощущал ледяных рук и ног. Ему нужен был ответ богов, но те, показывали многое, но не то, что надобно. Снаружи послышалось конское ржание и голоса людей. Это вернуло Кудослава в Явь, но буквально за миг до того, как сознание готовилось покинуть мир закрадья, он услышал: «Отворен будет черный камень, настанет день великой платы».

Кудослав открыл глаза. Сказали последнюю фразу боги, чуры или навьи духи? Он еще раз повторил про себя услышанную фразу, чтобы крепко запечатлеть ее в памяти. «Отворен будет черный камень, настанет день великой платы».

Волх поднялся на онемевших ногах, с трудом согнул пальцы, чтобы ухватиться за посох. Толкнул дверь, одну в узкие сени, потом наружную, которая примерзла и открылась не сразу.

Человека он узнал и посмотрел на него долгим взглядом, пытаясь за внешней оболочкой проникнуть в суть, в душу и помыслы.

‒ Будь здрав, ‒ поклонился ему Боягорд. ‒ Прости, если отвлек тебя от важных дел.

Губы Кудослава пока слушались тоже плохо, он кивнул и чуть указал посохом на вход в соседнюю избу. Тут было жарко натоплено, очаг освещал темные стены, покрытые шкурами животных, лавки вдоль стен и несколько сундуков. Боягорд шагнул следом.

Служка поставил на стол котелок, от которого валил пар, ловко наполнил две чаши, одну подал Кудославу, вторую ‒ Боягорду. Отвар из летних трав и медом обжег Боягорду губы. Кудослав пил маленькими глотками, руки, обхватившие чашу, дрожали. Тепло вливалось в его нутро, прогоняя хлад закрадного мира.

‒ Здоров ли, отец? ‒ спросил Боягорд.

‒ Да, ‒ с трудом ответил Кудослав. ‒ Общение с богами требует много сил. Вижу, ты пришел с вопросом?

Боягорд лишь кивнул ‒ что было отвечать? К жрецам на посиделки не ходят. Он выложил сверток.

‒ Вот, принес в дар богам.

Кудослав посмотрел на отрез красного шелка с золотым узором из чудных цветов. Подарок дорогой. Он расправил ткань на коленях, незаметно пошевелил пальцами в кожаных, подбитых мехом поршнях. Старые кости плохо переносили зиму. Он мельком отметил, что почти полдень, а к чурам он ушел на вечерней заре. Ночь и утро просидел, пока дух его пытался проникнуть за край бытия.

‒ Слушаю тебя, Боягорд. Вижу привело тебя сюда что-то серьезное.

‒ Недавно вернулся ко мне брат мой названный. Жизнью ему обязан, а он мне. Побратались пятнадцать лет назад во время скитаний по лесам, когда обоз лихие люди разгромили, а меня в полон взяли.

‒ Знаю твою историю. Отец твой приходил ко мне, спрашивал, ждать тебя домой, нет ли. Полгода вестей от тебя не было. Открыли мне тогда чуры, что жив ты, но вернешься ли, от медведя зависит.

‒ Так и было. Венрад, брат названный, духом-покровителем своим медведя числит. И вот вернулся я, а брат не захотел в мой дом идти, своя дорогая у него тогда была. Месяца же полтора назад пришел он ко мне, не один, а с девочкой, дочерью. Принял его, как родного.

Боягорд замолчал, Кудослав не торопил.

‒ Нужен мне ответ богов вот на что. Девочка ко двору пришлась, дочь моя ее за сестру почитает, мне она тоже на сердце легла. А вот жена моя, Переслава, места не находит, мнится ей, что это навий дух. Говорил, просил, уговаривал ‒ без толку. Сил моих больше нет. Может, хоть твое слово послушает?

Кудослав прикрыл глаза, посидел. Чтобы ответить на этот вопрос ему не требовалось беспокоить чуров.

‒ Жена твоя, Переслава, от наших богов оторвалась, на других смотрит. К черносвитникам в их избы молельные ходит. Не услышит она мое слово.

‒ Прав ты, жрец, ‒ кивнул Боягорд. ‒ Переславу последнее время как подменили. Так что же мне делать, чтоб мир в доме сохранить? Не могу я названному брату на дверь указать, но и жена дорога.

‒ Такую нить тебе Мокошь сплела. Терпи. Все имеет свой конец. Девочки становятся отроковицами, потом женами, покидают отчий дом. Но в одном ты прав, слово мое не Переславе, а тебе нужно. Приведи девочку, хочу посмотреть на нее. А там и решу, смогу ли помочь тебе. Как справим Комоедицу так и приводи.

‒ Не дочь она мне, ‒ вздохнул Боягорд, ‒ у отца ее позволение нужно взять, вот вернется, пусть решает.

Кудослав чуть прикрыл глаза ‒ он свое слово сказал. Боягорд чуть помедлил, словно хотел что-то еще спросить, но не спросил, поклонился жрецу и вышел. Кудослав остался сидеть и смотреть на то место, где только что находился гость. Человек ушел, но что-то после него осталось, что-то темное, нездешнее. Волхв сделал полукруг раскрытой ладонью, морок исчез, но теперь жрецу стало яснее, о чем хотели поведать боги.

Глава 7. Слухи и страхи

Домовик сердился, но Рада понимала, за что. Она затопила печь, поставила горшок с водой. Подмела пол, походила по избе, нарочито громко топая и ворча под нос:

‒ И куда ж это гребешок делся? А иголочка с ниточкой? Ай, беда! Как же я теперь рубаху зашью, как чулки свяжу?

Когда вода закипела, Рада всыпала туда крупы ‒ немного, ведь кашу некому особо было есть. Посолила, сняла пенку. Поставила на стол миску с ложкой, приготовила черепок.

В готовую кашу добавила маслица, щедро полила. Не для себя старалась. Размешала, потом наложила в черепок и поставила на пол у печки.

‒ Кушай, дедушка, кушай, родненький. Не сердись. Не покинули мы дом, скоро все вернемся, заживем лучше