Сестра моя - Иви Тару

Она съела кашу, хоть и не была голодна, ‒ но домовик должен чувствовать, что Рада тут ест, ведет хозяйство, хоть и не ночует. Дядька Боягорд уговорил ее пожить у них, пока отца нет, да и Зорька так просила, что Рада не смогла отказать. Но каждый день приходила домой, топила печь, кормила домовика, чтобы изба к отцову возвращению не выглядела нежилой, выстуженной. Каждый день на косяке двери она ставила зарубку. Сейчас их было уже десять. Десять дней, как отец уехал с обозом. Дядька Боягорд уверял, что к Ладиному дню батька вернется. Рада же, как и обещала, училась прясть и всякому иному женскому делу. Умила показывала, как варить кашу, а Жизняна, дальняя родственница Боягорда, женщина, перевалившая за шестой десяток, учила прясть и ткать пояса, пока еще совсем простенькие на дощечке на две дырочки.

‒ Как у тебя ловко получается, ‒ похвалила она Раду, вручив ей дощечку и показав, как заправить нити.

Зоря же никак не могла завязать узелок и пыхтела от досады.

‒ Это просто, ‒ сказала Рада. ‒ Силки на зверя сложнее вязать.

Жизняна лишь головой покачала. Девочка вызывала у нее странные чувства, да что сказать ‒ не у нее одной. Жена хозяина дома не могла смотреть на нее спокойно. На ее лице отражались все чувства сразу: страх, жалость, раздражение, каким бы странным ни казалось это сочетание. Рыжеватые волосы Рады кудрявились, особенно на лбу и висках, окутывая лицо пушистым облаком. Округлое по-детски лицо тем не менее казалось гораздо старше своего возраста. Хотя, зная историю появления в Кологриве девочки и ее отца, этому мало удивлялись. Дите рано познало суровую жизнь, что и наложило на нее свой отпечаток. А уж рассуждала девочка порой совсем как взрослая. Жизняна иной раз лишь руками всплескивала, не зная, как ответить на тот или иной вопрос. Но не это вызывало непростые чувства у домочадцев к новому члену семьи. Рада общалась с домовиками, и овинниками, и банниками. В этом не было ничего странного, все так или иначе несли дары чурам и духам, угощали в положенные дни, соблюдали обряды. Но Рада делала это так, словно видела их, говорила им такие слова, будто слышала их ответы. Одна Умила не находила в том необычного.

‒ Старики и дети ближе всего к грани миров. Младенчики, пока говорить не начнут, тоже ведь одной половиной еще в Нави, потому и берегут их от кикимор, да полуночниц, что в это время легко их на ту сторону увлечь. А Рада просто задержалась, некому было ей песни обережные над зыбкой петь. Что поделать, дитя без матери выращенное.

Венрада Умила жалела, как жалеют чудом выхожденного теленка. Ведь совсем плох был охотник, совсем. Но не забрала Морена. Дочь ее, что ли, отогнала, проводя ночи напролет у отцова ложа?

Боягорд справил девочке новую одежу. Переслава, увидев на Раде новый кожушок и шерстяной плат, с трудом заставила себя улыбнуться. Открыто возражать она не смела, лишь вздыхала от бессилия что-то изменить. Пробовала настраивать против незваных, так называемых родичей, дочь, но та лишь капризно надула губы.

‒ Маменька, а с кем я играть буду? С дворовыми ребятками ты меня не пускаешь. С родичами мы только на праздниках видимся, а что мне остальное время делать? В окошко смотреть, как другие веселятся? Радка хорошая, с ней весело. Она уйдет, и я с ней уйду!

Переслава лишь осенила себя обережным знаком, а затем тайком и знаком бога, о котором рассказывал Манфред. Нет, Переслава даже не надеялась принять чужого бога, знала, что ни муж, ни родня не примут такого, но слушать рассказы Манфреда, которого его соотечественники называли святым отцом, ей нравилось. От этих рассказов веяло спокойствием, надежностью, всем тем, чего не хватало Переславе все эти годы замужества.

Кто бы знал, какую беду навлекла она на себя и дочь, согласившись выйти замуж за вдовца Боягорда. Помнила, как пришла в этот, тогда еще совсем чужой дом, увидела темно-русую голову, безвольно лежащую на согнутых руках на столе. Горе витало вокруг плотным облаком, вполне ощутимым. Она подошла и легко дотронулась до волнистых кудрей. Мужчина поднял голову, на нее уставились глубоко запавшие серые глаза.

‒ Выпей, ‒ она поставила перед ним чашу, ‒ выпей. Легче станет. Маковый отвар, попросила у травницы. Поспать тебе надо, Боягорд.

Он смотрел на нее не понимая, что она говорит.

‒ Негоже тебе сейчас все бросать, ‒ сказала она сурово, ‒ ведь люди твои за тобой. Твой двор, твои лавки. Дело твое. Неужели все прахом пойдет? А как же честь купеческая? Вон уже от Затоничей приходили, справлялись, когда свои деньги получат или товары назад. А мы и не знаем, что отвечать.

‒ Честь, говоришь? ‒ хрипло рассмеялся Боягорд и стукнул кулаком по столу. ‒ А есть ли она у меня? Спроси.

‒ Что ты! Что ты! ‒ отшатнулась Переслава от вида его ставшего почти мертвым лица.

‒ А нет ее больше у Боягорда! Оставил я ее там...

‒ Да где ж?.. ‒ осмелилась спросить она, думая, что раз начал говорить, то может, не так все плохо. До этого ж три дня все молчал, не ел, не пил.

‒ Да так... ‒ Боягорд посмотрел на чашу и потянулся к ней.

Он пил, и Переслава мысленно вознесла хвалу Макоши. Может, и ничего, может, и обойдется. Боягорд внезапно застыл, прислушался, лицо его смертельно побледнело.

‒ Плачет, ‒ просипел он. ‒ Плачет. Дитя...

Переслава тоже вздрогнула, но потом опомнилась.

‒ Прости, Боягорд, за беспокойство. Это дочь моя. Пойду успокою.

Боягорд так резко схватил ее за руку, что Переслава вскрикнула от боли.

‒ Точно твоя? Не морок?

Переслава зажала рот рукой и помотала головой.

‒ Я же... меня же... ‒ она пыталась объясниться, но слова выходили пустыми, никчемными.

Не повернулся язык объяснить, что привели ее в дом, как кормилицу для младенца, чья мать умерла сразу после родов. Она помнила, как слезла с телеги, прижимая к себе Миловзору, совсем кроху, месяца отроду, как вошла в дом, увидела, с каким испугом смотрят на нее домочадцы купца, все в печальных срядах. Что мать дитяти умерла, ей сказали еще в деревне, когда договаривались со свекром отпустить вдовую невестку в город да рядились об оплате. Но кто ж знал, что пока она медленно ехала в новый дом, там случится еще одна трагедия. Нет больше младенчика, некого грудью