Сестра моя - Иви Тару

Да и Нивянка каждый раз при встрече смущалась, словно извиняясь за живого мужа. И хоть Переслава радовалась, что брат жив-здоров, но иногда смотрела на него и думала: «Ну, почему он? Почему он, а не ты?» Мысли эти она гнала, прося прощения у Макоши и прочих судениц, но черная вязкая жижа горя все равно плескалась где-то на самом донце души.

‒ Как ты? Как Боягорд? Миловзора так выросла! Вон и косу уже заплели? А чего к нам не приехали? Мы бы такой праздник устроили... А на Купалии останетесь?

От Нивянкиной трескотни у Переславы заныл висок.

‒ Некогда гостевать, родная, ‒ оправдывалась она. ‒ Боягорд с обозом далече уезжает. Кому-то надо за хозяйством присматривать.

‒ Да что ж, у него помощников нет? ‒ Нивянка всплеснула руками.

‒ Да с такими помощниками без порток останешься, ‒ Переслава невольно бросила взгляд на свою дочь, вернее, на Раду. Девочки присели у тына и что-то разглядывали в зарослях лопухов.

‒ А это-то кто? ‒ Нивянка только сейчас осознала, что золовка привезла еще одну девочку.

‒ Да так... ‒ Переслава потерла виски.

‒ Ой, да тебе полежать бы. А то вечером наши соберутся, тебе и поспать не дадут.

На вечерней заре в избе Дубояра набились родственники. В большой беседе, пристроенной им к основному срубу, поставили лавки, накрыли стол льняной скатертью, выставили лучшую посуду. Были тут и глиняные миски с цветной глазурью из Бизанта, и медные чеканные чаши, деревянная братина с тонким резным узором из коловратов по ободу и чудными цветами на боках. Последние годы Бежаничи не бедствовали, да и родство с купеческим знатным родом сильно помогло встать на ноги.

Мать Переславы, Любшана, внесла исходящий паром горшок со снетовицей***, разлила по мискам. Переслава вдохнула запах рыбного навара и на какое время почувствовала себя снова девочкой. В Кологриве снетовицу тоже любили, но такой вкусной она могла получиться только в родном доме, в родной печи.

Мужчины сидели за столом, хлебали варево, откусывали от рыбника из сига, макали блины в сметану, запивали квасом. Женщины, сперва тоже сидели за столом, однако быстро расселись по лавкам вдоль стены и достали кто вязальную иглу, кто пяльцы с вышивкой.

Одна Переслава сидела за столом, прямо напротив отца и неспешно рассказывала новости: про выборы тысяцкого, про общее вече, что намеревались созвать, да про то в Гнездилове неспокойно ‒ то ли тамошний князь Хвалислав болен, то ли еще чего.

‒ Однако, это что ж, снова договор с ними заключать, ежели помрет? Помнится, три года назад уж подписали все, ‒ предположил стрый**** Плещча.

‒ Вот и хотят бояре и купцы новое посольство в Гнездилов отправить, ‒ пояснила Переслава.

‒ А кто ж поедет?

Переслава перечислила имена. Мужики кивали, вспоминали кто из названных чем знаменит. Пересказав все новости, Переслава ушла в женский угол. Нивянка тоже отправилась к себе, ребеночек в ее чреве уже вовсю толкался, и долго сидеть на жесткой лавке ей было тяжко. К Переславе тут же подсела ее старшая сестра Виташа. У той уже было четверо детей, а муж, старший рыбацкой ватаги, имел три струга, на которых ходил в Илмер на ловитву и вниз по Волше до озера Неро.

Сестрам, золовке, теткам ‒ всем Переслава привезла подарки, кому отрез на рубаху, кому снизку бус, кому ленту шелковую. Сама к повечернице покрыла голову платом с вышитыми цветным бисером птицами и цветами. Женщины ахали, осторожно трогали ткань, качали головами. Потом одна затянула песню, протяжную и печальную. Переслава переглянулась с Виташей.

‒ Ну, как ты, сестричка? ‒ Виташа любила младшую сестру, почти как дочь. Ведь с самого рождения присматривала за ней. ‒ Вижу, что муж тебя любит, но что-то глаза у тебя не радостны.

‒ Устала.

Переслава пыталась избежать трудного разговора, но Виташа знала сестру слишком хорошо. Погладила ее по плечу, тронула снизки в пять рядов на груди. Сине-зеленые стеклянные бусины с глазками из Хорасана, расписные глиняные с глазурью из Чидилова, красные из редкого королька*****, по слухам добываемого со дна моря.

‒ Пойдем отсюда в избу, пошепчемся, ‒ предложила Виташа, ‒ а то тут и не поговоришь толком.

Мужики все разговаривали, строили предположения, что и как теперь в Гнездилове будет и как это все на торговле отразиться может. Бабы пели уже которую по счету песню, руки их независимо ни от чего делали свое дело: плели, вели узор по канве, вязали узлы. В их пении рождался и вставал мир, шли в бой герои, грохотал молнией Перун, мчал на колеснице огневолосый Хорс. Свет лучин бросал отблески на лица, тени плясали на стене и словно стиралась грань между Явью и Правью, люди видели богов, а боги людей, видели и качали головами, дивясь на свои творения.

Виташа отвела Переславу в избу. Здесь почти ничего не изменилось, так же стояли печь с горшками, лавки, крытые домоткаными коврами, дубовый стол, который смастерил еще дед, отец Дубояра. Узкие оконца теперь закрывали не бычьи пузыри, а полупрозрачная слюда, сквозь которую просачивался свет заходящего солнца.

‒ А где Миловзора? ‒ спохватилась Переслава, видя пустую избу. За несколько часов она почти забыла про дочь, и это было необычно. Вечная тревога, не отпускавшая ее в доме, тут отошла, отпустила, но сейчас вернулась.

‒ Да где ж ей быть? Вон они на дворе шумят. С братичами и сестричами играет. Со двора никуда не денутся, не беспокойся. Ворота затворили уже. Сейчас, слава чурам, спокойно у нас. Или ты чего иного боишься?

‒ Ах, ‒ Переслава опустилась на лавку, ‒ сердце ноет, ‒ она приложила руку к груди. Тоска грызет. Знала бы ты, сестрица.

‒ Когда одно дитя, так будешь тревожиться, ‒ с пониманием улыбнулась Виташа. ‒Что ж, не дает Макошь вам деток-то? Уж почитай десять лет прошло.

В ее голосе не было упрека, но Переславу резануло сочувствие. Не виновата она, что не затяжелела ни разу от Боягорда. Ведь не бесплодна, раз дочь есть. И у Боягрода дитя родилось. Значит, и он к чадородию сподобен. Уж она и к волхвам обращалась, травки пила, заговоры творила, а все пустует.

‒ А ведь Боягорду сына небось хочется, ‒ Виташа озвучила ее собственные мысли. ‒ Не боишься, что захочет еще одну жену взять? Или родит от холопки какой, да признает.

Виташа увидела, как от этих слов сестру передернуло, и вдруг понятливо всплеснула руками.

‒ Так что