Чужая душа — товар штучный - Zutae

Алексей задумался. В его прошлой жизни тоже были люди, которых невозможно было переубедить. Упрямые, жёсткие, с железной волей. Против них слова были бессильны.

— А как тренируют менталистику?

— Сначала учатся защищать свой разум, – ответил дед Умар. – Ставят блоки, учатся отличать свои мысли от чужих. Потом – слушать чужие мысли, улавливать их на поверхности. Потом – влиять, внушать. Но это всё потом. Сначала – защита. Хочешь попробовать?

— Хочу.

— Тогда смотри мне в глаза.

Алексей посмотрел. Глаза у деда Умара были светлые, выцветшие от времени, почти бесцветные, но в их глубине горел странный, цепкий огонёк, от которого становилось не по себе.

— А теперь попробуй не думать о белой обезьяне.

— О ком? – не понял Алексей.

— О белой обезьяне. Не думай о ней. Совсем. Ни секунды.

Алексей попытался не думать. И тут же, конечно, перед глазами возникла белая обезьяна. Маленькая, с забавной мордочкой, в красной шапочке, как в каком-то старом мультфильме из детства. Она сидела на пальме и жевала банан, поглядывая на него с лукавым прищуром. Он даже услышал её довольное повизгивание.

— Вот видишь, – усмехнулся дед Умар. – Чем больше стараешься не думать, тем больше думаешь. Так и с ментальной защитой. Если кто-то пытается влезть тебе в голову, он не скажет: «Сейчас я влезу, готовься». Он просто начнёт незаметно внушать тебе мысли, подсовывать образы, а ты будешь думать, что они твои собственные.

— И как защищаться?

— Учиться отличать свои мысли от чужих. Это сложно. Ты должен знать себя, свои желания, свои страхи, свои привычки. Тогда любая чужая мысль будет торчать в твоём сознании как заноза. Ты её сразу почувствуешь. Но если научишься – тебя не возьмёт никакой менталист, даже самого высокого ранга.

Алексей кивнул. Это было похоже на критическое мышление – то, чему учили в его мире, но редко кто умел применять на практике. Отличать факты от интерпретаций, свои убеждения от навязанных.

— Спасибо, дед Умар, – сказал он, поднимаясь. – Я приду завтра.

— Приходи, – кивнул старик, снова утыкаясь в свою рукопись. – Только не забудь взять бумагу и карандаш. Рисовать будем, развивать воображение. И отдыхай больше – глаза вон красные, спать надо, а не книги читать ночами. Молодой ещё, а выглядишь как старый филин.

Вечером, сидя в общежитии при свете всё той же коптящей лампы, Алексей достал свои записи и попытался систематизировать то, что узнал за этот день.

Менталистика – защита и влияние. Иллюзии – воображение и вера в создаваемый образ. Стихии – наследственность и контроль над внутренней силой.

Стихии пока не давались. Он чувствовал в себе силу, она пульсировала в центрах, но не мог направить её наружу. Огонь не загорался, сколько он ни пытался представить искру между пальцами. Вода не слушалась совсем, оставаясь равнодушной лужицей в ладонях. Только воздух иногда отзывался – лёгким, едва заметным ветерком, который чувствовал только он сам, да и то не всегда. А после каждой попытки создать даже крошечный огонёк у него начинала кружиться голова и подташнивало.

Он попробовал ещё раз – сосредоточился, представил пламя свечи, направил всю волю в кончики пальцев... Ничего. Только лёгкое покалывание и усилившаяся головная боль.

— Не форсируй, – сказал он сам себе, откладывая попытки. – Это только начало.

Но это было только начало. Впереди были годы учёбы, тысячи страниц книг, сотни часов практики.

Алексей закрыл глаза и снова представил белую обезьяну. Та по-прежнему сидела на пальме и жевала банан, глядя на него с неизменным лукавством.

— Иди ты, – мысленно сказал ей Алексей, но уже без раздражения, скорее с усмешкой.

Обезьяна исчезла. Но в глубине сознания осталось лёгкое чувство, что она где-то рядом, ждёт, когда он снова о ней подумает. Контроль над мыслями – вот чему ему предстоит научиться в первую очередь.

— Буду учиться, – сказал он вслух, и голос его прозвучал в тишине комнаты твёрдо и решительно. – Иншалла, буду.

За окном кричали ночные птицы, пахло нагретым за день камнем, пылью и далёкой пустыней – сухой, горячей, бескрайней. Где-то в городе пел муэдзин, призывая правоверных к последней молитве, и его протяжный голос плыл над крышами, заглушая крики птиц.

Алексей лёг на жёсткий топчан, накрылся рваным одеялом, пахнущим потом и пылью, и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новые знания. Новая битва за место под солнцем.

Глава 7. Торговля и знания

За четыре месяца Алексей научился читать по-арабски — не бегло, но достаточно, чтобы разбирать книги без помощи деда Умара. Освоил десяток простейших иллюзий: яблоко, кувшин, даже человеческое лицо, правда, пока неподвижное и слегка смазанное, словно на старой фотографии. Научился ставить ментальный блок — слабый, хлипкий, но хоть какой-то. И впервые зажёг настоящий огонь — маленький, с ноготь, но свой. Правда, после этого полдня болела голова и тошнило — каналы ещё не привыкли к нагрузке.

Он всё ещё был учеником первого ранга. Самым младшим, самым неопытным, самым... запертым.

Потому что за стены академии выходить запрещалось.

— Правила есть правила, — объяснял Юсуф, когда Алексей впервые спросил о городе. — Пока не сдашь первый экзамен и не получишь подтверждение от магистра, ты никто. Даже с пластинкой ученика. В город пускают только тех, кто уже доказал, что чего-то стоит. Или по личному разрешению.

— А если очень надо? — спросил тогда Алексей.

— Тогда просись. Если магистр разрешит — выйдешь.

Алексей пробовал. Дважды подходил к аль-Гурабу с просьбой. Дважды получал короткое «нет».

— Рано, — говорил магистр, даже не глядя в его сторону. — Не готов.

И всё. Ни объяснений, ни надежды.

А деньги были нужны. Уроки у Рашида стоили серебро в час, дед Умар за редкие книги тоже просил монету. Алексей понимал: знания здесь не раздают даром. Он копил медяки, заработанные в лаборатории, менял их на серебро у менял у ворот (те брали свою долю, но выбора не было), и брал самые дешёвые уроки — по часу в неделю. Этого хватало, чтобы не отставать, но не чтобы вырваться вперёд. А до экзамена оставалось два месяца.

Всё изменилось на исходе четвёртого месяца.

Аль-Гураб вызвал его в лабораторию — не для ритуала, а для разговора. Это уже само по себе было странно: магистр не