Год урожая 5 - Константин Градов

— Берите. У нас тут много чего лежит, что в Курске не пригодится. И наоборот. Поэтому мы с вами сейчас и пьём кофе.

— Обсудим в августе, — сказал Кравченко медленно. — Если слухи станут бумагой.

— Тогда и будем читать бумагу. Не слухи.

В саду Валентина смеялась, я слышал через открытое окно. Татьяна что-то рассказывала, Валентина переспрашивала. Странный звук: Валин смех в чужом саду. По радио в углу кухни диктор бубнил что-то про Олимпиаду в Лос-Анджелесе, международную обстановку и спортивную честь страны. Кравченко поморщился, выключил.

— Не до них сейчас, — буркнул он.

Когда мы вышли из дома, Татьяна обняла Валентину на прощание и тихо, чтобы я едва расслышал, проговорила:

— Валентина Андреевна. Ваш муж — настоящий. Не отдавайте его никому. Берегите.

Валентина обняла её в ответ. Молча.

* * *

В обратном поезде купе пахло углем и яблоками: другими яблоками, ставропольскими, прошлогодними, в плетёной корзинке, которую Татьяна дала на дорогу. За окном проходили те же лесополосы, та же страна. Мы с Валентиной сидели друг напротив друга, у окна, и пили чай.

— Паш, — начала она. — Михаил Сергеевич — это который?

Я смотрел в окно дольше, чем нужно.

— Один из тех, про кого в газетах пишут не каждый день, но в кабинетах слушают внимательно.

— Высоко?

— Достаточно.

Она поставила стакан. Потом снова взяла, обхватила его двумя руками, как Катя кружку с молоком.

— И он спрашивал твоё имя.

— Спрашивал. Через своих.

— Паш.

— Что, Валь?

Она держала стакан и смотрела в окно. Поезд качался на стыках. За окном начиналась Ростовская область, обратная, та же.

— Я с тобой.

Я не сразу понял, что она ответила на вопрос, который я не задавал. Потом понял.

Подвинул чай ближе к ней. Подстаканник звякнул. На стекле, в розоватом вечернем свете, отражались наши лица: два усталых, немолодых лица, которые ехали из Ставрополья в Курск, от новых своих к старым.

— Я знаю, Валь, — отозвался я. — Я знаю.

Глава 5

Из Ставрополья я вернулся в начале мая, и первые две недели в «Рассвете» прошли так, как проходит любая возвращённая нормальность: на вид без событий, по сути переустройство всего. Артур с Бэлой уже неделю как сидели в доме у поворота на Кузнецовку, двухкомнатном, с печью, верандой и яблоней под окном, выделенном правлением «под консультанта по внешним связям». Аркадий, шофёр Артура, сгрузил коробки за день до моего возвращения, развернул машину и уехал в Москву пустой. С коробок Бэла начала почти сразу: швейная машинка ушла на веранду, кухня — на кухню, книги — во вторую комнату, в простых стеллажах из необструганной сосны, которые сколотил Лёха за два вечера.

К июню всё это перестало быть переездом и начало быть жизнью.

Я зашёл к ним в субботу утром, пятого июня, по дороге с фермы. Дом стоял в утренней тени, дверь нараспашку на крючке, в сенях пахло жареным луком и кофе. Пах одновременно, тоже маркер: московский кофе из армянской чашечки и деревенский лук со сковороды. Бэла на этот стык, кажется, обращала внимания не больше, чем на стык воздуха и стены.

— Дорохов, — сказал Артур из глубины кухни. — Заходи. Бэла, у нас гость на завтрак.

— У нас не гость, у нас Павел Васильевич, — поправила Бэла. — Гость — это когда заранее. Павел Васильевич — это когда мимо.

Она вышла в сени в тёмном свободном платье, с шалью на плечах, несмотря на тепло. После инфаркта она и в августе ходила с шалью; Артур однажды, перехватив мой взгляд, объяснил коротко: «Так теплее. Не спрашивай.»

— Доброе утро, Бэла Артёмовна, — сказал я. — Проходил мимо. Антонина не успела до меня?

— Антонина была. — Бэла улыбнулась. — Полкило масла, банку сметаны и взгляд через плечо: «Посмотрю, как у тебя печка горит». Печка горит. Я уже сходила к ней на ферму. Посмотрела.

— И что посмотрела?

— Что коровы у вас разговаривают тише, чем у нас в Москве люди.

Артур из кухни хмыкнул:

— Бэла, у вас в Москве коровы не разговаривают.

— Поэтому я говорю про людей.

Они переглянулись, и я поймал себя на привычной мысли, которую надо было прятать: им вместе хорошо. Всю дорогу из Ставрополья я ехал с Валентиной и думал о семьях, и думал ровно то же. Сорок шесть лет браку Бэлы и Артура; шестнадцать нашему. И там, и там одно и то же простое движение головы, когда один человек заранее знает, что скажет другой.

Я сел за стол. Артур поставил передо мной чашку, маленькую, с золотым ободком, и налил из медной турки. Кофе был чёрный и густой, с осадком на дне; Бэла рядом резала вчерашний лаваш, который пекла, видимо, на вечер.

— Ну, рассказывай, — Артур сел напротив. — Юг.

Я рассказал. Кратко: Кравченко, виноградник, удои триста двадцать голов, Татьяна-учитель, агроном-армянин Ашот; и человек, которого зовут Иваном Сергеевичем. Имя Михаила Сергеевича в нашем разговоре я опустил, Артур и так понял.

— А ты, — спросил я, когда чашки опустели, — как? За месяц.

Артур помолчал. Это была его пауза «дай я сформулирую», не «дай я подумаю». Формулировал он быстро.

— За месяц я понял две вещи, Дорохов. Первая: у меня дома два разговора в день — с тобой и с женой. В Москве было сорок. Это разница не количественная, это разница качественная. Вторая. — Он постучал пальцем по столу. — Мне в десять утра делать нечего, если не считать той работы, которую я сам себе нахожу. И вот это — самое сложное.

— Найдёшь, — сказал я.

— Нахожу. Со вчерашнего дня сижу с твоими ведомостями за апрель–май. По переработке у вас перерасход топлива на котельной — четырнадцать процентов к плану. Маленький такой, не пожарный, но устойчивый. Я думаю, у вас просто старый кран на подпиточной линии травит. Не цех виноват, а арматура.

Я отметил про себя, что этот человек двадцать лет занимался снабжением союзного масштаба и сейчас сидит у меня за столом и считает мне мой котельный кран. И ещё отметил, что он этим себя спасает.

— Семёныч скажет, что виноваты коровы, — сказал я. — Они слишком много пьют горячей воды.

— Семёныч мне про