Год урожая 5 - Константин Градов

— Зачем?

— Затем, что он на меня смотрит как на московскую заразу. И пока он на меня так смотрит, ферма не знает, как со мной разговаривать. А мне через ферму — на молокопровод, на охладитель, на цех. Я не могу обходить старого ветеринара, который всех в деревне знает по имени. Мне с ним надо договориться.

Бэла, не отрываясь от лаваша, добавила:

— Артур, договорись. Только без своего «Дорохов сказал». Семёныч — гордый.

— Бэла, я тебя умоляю.

— Я тебя тоже.

Я допил кофе, сказал спасибо за хлеб, попрощался и вышел. Над огородом за домом всходило солнце, в крапиве у забора стрекотал кузнечик; на дороге к правлению уже стояла моя пыль, лёгкая, июньская, ещё не та, что в июле.

* * *

С Таракановым Артур разговаривал в среду, при мне. Я нарочно вызвал его в правление и попросил включить громкую: у меня в кабинете давно стоял двусторонний динамик, выпрошенный в восемьдесят втором у Зуева под предлогом «координации с воинской частью», а использовавшийся, как и положено, по-разному.

Тараканов отозвался не сразу. Связь была плохая, в трубке шуршало, и где-то на заднем плане у него явно работало радио: бубнящий мужской голос пробивался сквозь треск, перечисляя международную обстановку. На третьей минуте я различил: про Лос-Анджелесскую Олимпиаду, про спортивную честь страны, про правильные решения правильных людей. Я сделал лицо, как будто не слышу.

— Артур Гургенович, — сказал Тараканов. — Я тебя слушаю. Откуда говоришь?

— Из Курской области, Иван Петрович. Из колхоза «Рассвет». Я здесь работаю.

В динамике повисло. Тараканов был мужик неглупый, и переход «московский снабженец Мкртчян → курский колхозный консультант Мкртчян» он осваивал в реальном времени, на громкой связи, при свидетеле. Я смотрел в окно.

— Работаешь, — сказал наконец Тараканов. — Так. Понял. И что у тебя ко мне, Артур Гургенович, с курской области?

— Горючее на уборку. Восемьдесят тонн дизеля до пятого августа. По разнарядке у Дорохова — шестьдесят. Мне не хватает двадцать.

— А почему мне это интересно?

— Потому что у меня для тебя есть на ту же сумму творог и полтора центнера колбасы. И потому что ты в феврале просил у меня контейнер ленинградских холодильников, которые я тебе достал. Помнишь?

— Помню, — отозвался Тараканов.

— Долг.

Тараканов помолчал. Я снова перевёл глаза за стекло. Через двор шёл Кузьмич с кепкой под мышкой, кепка была сдвинута на угол гумна, что означало: барометр пока спокоен.

— Артур Гургенович, — сказал Тараканов, — ты с Дорохова в Москве звонил, ты с Дорохова в Курске звонишь. Я тебе так скажу. Двадцать тонн я тебе нарисую. Через нефтебазу в Льгове, до тридцать первого июля. Документы — на «Рассвет». Только пусть мне Дорохов лично подтвердит по этой же связи. У меня по тебе теперь — другая графа.

Артур перевёл взгляд на меня. Я нагнулся к динамику.

— Иван Петрович, Дорохов слушает. Подтверждаю. Артур Гургенович работает у нас на постоянной основе по внешним связям. Все его слова — мои.

— Принято, Павел Васильевич. Тогда — до Льгова. Творог — в среду на той неделе, как договорились. До свидания.

Связь оборвалась. Артур убрал руку с трубки и какое-то время сидел молча.

— Дорохов, — сказал он, — это последний разговор, в котором мне надо, чтобы ты говорил «мои слова». Дальше — я.

— Дальше — ты.

— Вот и хорошо.

Он встал, взял со стола свою папку, кивнул мне как-то по-новому, коротко, рабочее, без вечного армянского «ну будь», и вышел. Я остался сидеть и думать.

В Москве на месте Артура с этого года сидел уже другой человек: молодой, гладкий, с правильной фамилией. Я знал, как сложится его карьера в ближайшие три года, и знал, что Артур, ушедший весной, ушёл вовремя — даже если сам этого ещё до конца не оценил. Это было одно из тех знаний, которыми с другом не делятся: оно ничего не меняет в действии, оно только утяжеляет дружбу.

Я придвинул к себе блокнот и записал на полях, мелким карандашом: «Котельная, кран, проверить». Это был его список. Я просто переписывал.

* * *

Тополев приехал на следующей неделе, в четверг, на своей чёрной «Ниве», запылённой по самые ручки. С Тополевым я сидел с восемьдесят первого, четвёртый год; он первым в районе принял у себя нашу схему по молочной ведомости, пятым — по бригадному хозрасчёту, и, в отличие от других председателей нашей маленькой сети, не стеснялся приезжать в «Рассвет» сам, а не вызывать к себе.

— Палыч, — сказал он, выходя из машины. — Чай ставь. Я к тебе по делу и с предложением.

— Сразу с предложением?

— А чего тянуть. Возраст уже.

Возрасту Тополева было пятьдесят два, и он на каждом разговоре про это упоминал, как другие упоминают погоду.

В правлении я налил ему чаю. Артура позвал сразу, не для статуса, а для дела: говорить мы будем про переработку, а это была теперь его территория. Антонину вызвал чуть позже, когда стало понятно, к чему Тополев клонит.

Клонил он к простому. У них в «Заветах Ильича» — тридцать процентов прироста по молоку за два сезона. Стадо растёт, доить умеют, а ставить с молоком некуда: цех у них маленький, охладителя нет, на сепаратор пятилетнего возраста уже неловко смотреть. Возить на районный молокозавод значит потери по жиру, по цене, по времени. И вот мысль, говорил Тополев, прихлёбывая чай: а что, если Тополев привозит молоко в «Рассвет» на нашу новую линию, а делим прибыль по согласованной формуле.

Артур слушал спокойно. Антонина — нет.

— Не потянем, — сказала она, как только Тополев закончил. — С нынешним коровником и нынешним сепаратором — нет.

— Антонина Ивановна, — мягко возразил Тополев, — я ж не на завтра.

— И не на послезавтра. Я под уборку молоко у себя едва успеваю развести по бутылкам. На вашу тонну в день у меня нет ни танка, ни рук.

— А если я даю свою доярку?

— Дайте мне свой танк-охладитель сначала.

Я дал им поспорить. У Антонины был железный принцип: сначала «нет», потом «считаем». Я этот принцип ценил больше многих её рецептов творога, и Тополев, четвёртый год знакомый с ней, ценил тоже. Через десять минут