Год урожая 5 - Константин Градов

— Валентина Андреевна, — обратилась Татьяна к жене через стол, — у вас в школе в этом году какие выпускники?

— Двадцать три человека.

— У нас восемнадцать. И из этих восемнадцати в институт собираются четверо. Остальные в техникум, в армию, замуж. Вы это видите как директор: толкает тех, кого не надо толкать?

Валентина не ответила сразу. Положила ложку.

— Я директор шесть лет. Сначала казалось, что толкает. Сейчас думаю иначе. У детей есть своё дно понимания, ниже которого они не опускаются. Если ребёнок может выдержать институт, он туда уйдёт. Если не может, мы только сделаем ему хуже, заставив поступить.

— Школа учит, а жизнь сортирует, — вставил Кравченко.

— Школа тоже сортирует, — уточнила Татьяна. — Просто аккуратнее.

Валентина впервые за вечер посмотрела на меня так, как смотрела дома. Без вопроса, спокойно. Я понял: ей с Татьяной интереснее, чем со мной.

— Николай, — обратилась Татьяна к мужу, — у вас опять рюмки на столе пустые. Это неприлично.

Кравченко налил. Где-то в коридоре часы пробили девять.

К чаю явился Иван Сергеевич.

Высокий, худой, в сером костюме: таких костюмов в провинции не носят, слишком хорошо сшит. Седые волосы, очки в тонкой оправе, лицо узкое, глаза внимательные. Я бы дал ему пятьдесят пять, но мог ошибиться: такие лица возраст скрадывают.

— Дорохов. Очень рад. Николай Трофимович много о Вас рассказывал.

Голос негромкий, академический, но с южным «г», мягким, не украинским, ставропольским.

— Иван Сергеевич. Взаимно.

Сели за стол. Татьяна налила чай. Кравченко поставил бутылку: не водки, домашнего, виноградного. Налил по половине стопки. Поднял.

— За встречу.

Мы выпили. Иван Сергеевич выпил до половины, аккуратно, поставил.

— Павел Васильевич, — заговорил он, — Николай Трофимович говорит, у Вас в «Рассвете» хозрасчётный эксперимент пятый год.

— Шестой.

— Шестой. Простите. И что, окупает себя?

Я уже понял, к чему мы идём. Это был не разговор с гостем. Это был разговор с проверяющим, но не из тех, кто пишет акт, а из тех, кто уносит в голове.

— Окупает. По прибыли на гектар: в три раза выше среднеобластного. По себестоимости молока: пятнадцать копеек литр против двадцати двух. По заработку колхозника: на сорок процентов выше среднего по району.

— И как у вас с трудовой дисциплиной?

— Лучше, чем было до эксперимента. Хуже, чем хотелось бы.

Иван Сергеевич чуть улыбнулся. У него была хорошая улыбка, короткая, по делу.

— Прямой ответ. Это я ценю.

— Меня учили: отчёт требует формы, разговор требует смысла. Путать невыгодно.

— Кто учил?

— Жизнь. И один секретарь обкома, который попросил не называть его фамилию.

Кравченко усмехнулся. Татьяна разлила чай по второму разу. Валентина сидела, опустив глаза в чашку, и поняла раньше меня, что это уже не ужин.

— Павел Васильевич, — продолжил Иван Сергеевич, — главный вопрос. Вы свою модель считаете тиражируемой?

Внутри у меня щёлкнуло. Это был ровно тот вопрос, ради которого я просидел три зимы над расчётами.

— Тиражируемой да. С оговоркой.

— Какой?

— Тиражируется не модель. Тиражируется условие, при котором модель работает. Если есть председатель, который понимает, что главный ресурс не земля и не техника, а человек, модель пойдёт. Если нет, не пойдёт никакая модель.

— То есть кадры.

— То есть кадры. Старая истина.

Иван Сергеевич выждал. Отпил чай не торопясь, как человек, для которого пауза была частью профессии.

— Дорохов, — наконец произнёс он, и я отметил, что он перешёл на фамилию: это не от неуважения, это от профессиональной привычки. — Ваше имя здесь уже звучало.

— Здесь это где?

Иван Сергеевич не сразу ответил.

— В разговорах, куда случайные фамилии не попадают. Михаил Сергеевич интересовался: кто в Курской области так упрямо считает себестоимость.

В комнате стало тише на полтона. Татьяна не подняла глаз от своей чашки. Кравченко разглядывал ножку бокала. Валентина не понимала, кто такой Михаил Сергеевич; я понимал слишком хорошо.

Я опустил голову. Коротко.

— Передайте, благодарен за внимание.

— Передам. — Иван Сергеевич снова улыбнулся, на полтона теплее. — У нас впереди длинная дорога, Дорохов. На длинной дороге особенно ценятся те, кто умеет считать и не врать в разговоре. Не пропадайте.

Он встал, поблагодарил Татьяну, пожал руку Кравченко. Мне отдельно, чуть дольше задержав ладонь.

— До свидания, Дорохов.

— До свидания.

Дверь за ним закрылась. Татьяна выдохнула, как будто всё это время держала дыхание. Кравченко снова налил по половине.

— Палыч, — спросил он, — ты понял, кто это был?

— Кажется, понял.

— И я кажется. — Он усмехнулся. — Будем пить за то, чего не было.

— Будем.

Мы выпили. Валентина наконец подняла глаза. В них было то особое выражение, которого я давно у неё не видел: ровное, спокойное, без вопросов. Она поняла больше, чем я ей рассказал в поезде.

* * *

Утром Татьяна повела Валентину в сад показывать яблони. Я остался на кухне с Кравченко, мы пили кофе из маленьких чашек.

— Спасибо, что приехал, — начал он.

— Спасибо, что позвал.

— Когда в следующий раз звони ты. У нас в августе виноград созревает. К этому времени, может, и поговорим о другом.

— О каком другом?

— О том, что будет, если постановление выйдет. У меня есть план. Хочу с тобой обсудить.

— План на бумаге или в голове?

— Пока в голове. На бумаге держать опасно.

Я прихлебнул кофе. Маленький, чёрный, как у Артура дома. Разница в одном: у Артура из джезвы, у Кравченко из эмалированного ковшика.

— Я вот что хотел спросить. — Кравченко поставил чашку. — У вас зерно, у меня виноград. Разные культуры, разные циклы. Но я слежу за вашими цифрами. Антонина у вас держит надой через жирность. Это работает потому, что у вас порода и кормовая база совпали. У меня бы не получилось.

— Почему?

— Жара. Наша корова даёт меньше, но молоко с другим белком. Если я начну гнать жирность, я выжму животное за два сезона. У нас рекорды живут год. У вас, в чернозёмной полосе, пять лет. Это не школа управления, это климат.

Я отметил. У меня в голове это всегда было записано иначе: «Антонина — система». А Кравченко поправил: «Антонина — система плюс земля». Простая мысль, но я её сам бы не сформулировал.

— Спасибо,