Год урожая 5 - Константин Градов

нашли через час. Светили мне свечой акушерка и санитарка, по очереди. Сын родился в семь утра, четыре килограмма ровно. Я запомнила всё, кроме того, как кричала. Вот это, Лёш, и есть нормальные первые роды у нормальной женщины. Ничего страшнее не будет.

Лёха молчал. Чай он, кажется, наконец-то начал пить.

Я встал и накинул куртку.

— Зинаида Фёдоровна, утром заеду за вами часов в десять.

— Поезжайте, Павел Васильевич. Я позвоню в правление, как только что-то будет.

Я вышел в темноту. На улице уже шёл первый чистый, не зимний дождь — мелкий, ровный, апрельский. Машину я вёл сам; до Рассветово в дождь — час с небольшим, ехать молча было даже проще, чем с водителем.

Дорога от райцентра до Рассветово в сухую погоду занимает сорок минут, в дождь — час. Я ехал час и десять. Смотрел в окно. По обочине шли поля, ещё не вспаханные, с островками снега в низинах. Где-то на тринадцатом километре началась наша полоса лесозащиты — Кузьмичёва посадка пятьдесят восьмого года. Клён, ясень, чёрный тополь. В темноте они стояли как стена.

Я не помню, спал я в эту ночь или нет.

Звонок пришёл в семь тридцать утра. Я был на кухне, Валентина наливала чай. Телефон в коридоре дал два длинных звонка — межгород. Я вышел в коридор и снял трубку.

— Павел Васильич, — голос Лёхи. Не его обычный голос: выше на полтона, и где-то в нём — что-то новое, чего там не было ни вчера, ни всё то время, что я его знаю.

— Лёх, — отозвался я после секундной паузы.

— Дочка. Три четыреста, рост пятьдесят два.

Я держал трубку и молчал.

— Маша спит, — добавил он. — Её ещё не показывали, но Зинаида Фёдоровна с медсестрой говорила: всё в порядке. Дочка.

— Поздравляю, Лёш. За Зинаидой Фёдоровной утром заеду сам, к десяти. Ты оставайся, сколько надо. Машу поцелуй за меня, когда увидишь.

— Павел Васильич, — повторил он моё имя ещё раз, без причины.

— Что? — спросил я, давая ему опору.

— Ничего. Спасибо, — и он положил трубку первым.

Я положил трубку. Прошёл на кухню. Валентина стояла у плиты лицом ко мне, с чайником в руке, и я понял, что она слышала каждое слово.

— Кто? — спросила она, хотя по моему лицу всё уже было видно.

— Девочка, — ответил я негромко.

Валентина поставила чайник на конфорку. Подошла, прислонилась лбом ко мне на секунду, без слов и без объятий, просто лбом, и отошла обратно к плите.

— Маша как? — добавила Валентина после короткой паузы.

— Всё нормально. По словам Зинаиды Фёдоровны, по крайней мере.

— Имя? — она спросила это, уже зная ответ.

— Не знают пока. Маша хотела Леной — в честь матери. Если девочка.

— Значит, Лена, — Валентина произнесла это так, будто уже вписала имя в журнал.

— Значит, Лена, — повторил я за ней.

Валентина налила чай: вторую чашку мне, первую себе, в обратном порядке, против правила. Это был её способ отметить, что утро не обычное.

Я выпил, не садясь, потому что сесть значило бы признать, что утро закончилось обычным завтраком.

К правлению я подходил в половине девятого. На лавке у клуба сидели две — Зоинская старуха в платке и ещё одна, незнакомая мне в лицо, видимо, к кому-то приехала.

— Палыч! — Зоинская подняла руку. — Слыхали? У Фроловых-то — девка!

— Слыхал, баб Зой, — отозвался я, не сбавляя шага.

— Слава Богу. А мы тут уже обсуждаем, на кого похожа.

— Так её ж никто пока не видел.

— А и не надо видеть. По имени матери — уже всё ясно.

Вторая старуха подтвердила это коротким движением плеч. У Зоинской было пятеро своих, у этой я не знал, но по той уверенности, с какой она поддерживала Зоинскую, было понятно: тоже не один.

Я пошёл дальше, и спиной чувствовал, что они продолжают разговор, как продолжают его все деревенские лавки в апреле.

Машу выписали через четыре дня. Ещё через два мы с Валентиной пошли поздравлять.

Дом Фроловых стоит на третьей улице от площади, ближе к ферме. Деревянный, в пять окон, с голубыми наличниками; перед домом — палисадник, в котором уже вылез крокус. У крыльца стояли две пары галош и одни мужские сапоги, мне незнакомые. В сенях пахло пирогом и ещё чем-то лекарственным, вроде йода или зелёнки.

В горнице на кровати у стены лежала Маша. Бледная, но не той бледностью, от которой тревожно, а той, в которой видна работа и отдых после. Рядом стояла старая колыбель. В ней — пелёнка, и из пелёнки — лицо: маленькое, красное, со сжатыми кулачками у щёк. Я подошёл и постоял. Ребёнок спал.

— Маша. Поздравляю, — я остановился у изголовья кровати, не садясь.

— Спасибо, Павел Васильевич, — ответила Маша негромко. Она улыбнулась — не широко, краем губ.

Лёха стоял в углу, у печки. На нём был чистый свитер, который, я думаю, он не носил с собственной свадьбы. Он смотрел на корзину и не шевелился.

Из кухни доносились голоса. Я разобрал в них Тамару, Лёхину мать, и ещё один, женский, постарше. Они шептались, и шептались об одном.

— У Никольского — отец Михаил.

— У Никольского нет, там сейчас новый, молодой, про него всякое говорят. К отцу Сергию надо, в Залесье.

— В Залесье — далеко. С младенцем по такой дороге?

— На второй неделе мая поедем. Тёплая будет. Через брод.

— Только чтоб никто из правления.

— Из правления и не узнают.

Валентина рядом со мной чуть прищурилась — это её фирменное «слышу и делаю вид». Мы оба сделали вид.

Антонина пришла через четверть часа: белый халат под пальто, в руках банка. Творог она ставит на стол всегда с одинаковым стуком, твёрдо, по центру стола, чтобы было видно: вот.

— Маше, — Антонина произнесла это, не глядя на саму Машу.

— Спасибо, тёть Тонь, — отозвалась Маша от стенки.

— По сто грамм утром, по пятьдесят днём. Не больше. Молоко пойдёт лучше. А этому, — она показала глазами в угол, где стоял Лёха, — два раза в неделю по двести. Чтобы был, на чём дитя нянчить.

Лёха в углу вспыхнул, но смолчал. Антонина сразу же ушла на кухню; там Тамара,