Год урожая 5 - Константин Градов

Это решение приняли вечером, тихо, без меня. Я узнал утром, когда Бэла вышла к завтраку без шали, в одном платье, с прибранными волосами; Валентина накрывала ей у окна. Артур уже был в пальто.

— Дорохов. Бэла полежит у вас. Вечером Валентина её привезёт к поезду.

— Хорошо.

— Я её таскать по Курску не хочу. У меня там на день — банк, два кабинета. Закрою и встречу её на вокзале.

— Понял.

Я не уточнил у Бэлы, согласна ли она. У неё было лицо человека, который ничего не объясняет: она хотела ещё посидеть в этом доме. Валентина у плиты глянула на меня, у неё свой телеграф, я уже говорил; на этот раз он передавал «не вмешивайся, я поняла».

Завтрак был короткий. Бэла ела медленно, отламывая хлеб, она теперь ела медленно всегда, это осталось после больницы, и за это время каждый кусок становился вкуснее, чем был. Артур пил чай стоя, не садился.

В девять я вышел с ним к «Волге». Машину к дому подал сам, снова без водителя. Лёша болел, и я понял, что и завтра поведу сам. У меня это вдруг стало знаком: Курск, Рассвет и обратно, мой маршрут, не Лёшин.

Артур поставил чемодан в багажник. Один большой; маленький, Бэлин, остался в доме.

Я обернулся к крыльцу.

Бэла стояла на верхней ступеньке, у перил. Без шали, в одной кофте; ей было холодно, но она не уходила. Валентина у двери рядом, с её шалью в руках; держала, не накидывала; ждала, пока Бэла обернётся. Между ними было расстояние в полшага. И между ними был ещё один разговор, не вполне законченный.

Они переглянулись. Не больше; это всё, что я заметил.

Артур пошёл к крыльцу. Поднялся, обнял Бэлу: коротко, обеими руками, головой к её виску. Произнёс ей одно слово по-армянски, тихо. Бэла ответила, тоже одно слово, тоже по-армянски. Я не стал прислушиваться, поскольку эти слова в нашем доме никому не предназначались.

Артур спустился. Подошёл ко мне. Протянул руку.

— Дорохов.

— Артур.

— Спасибо твоей жене.

— Скажу.

— И за всё.

— Не за что.

Он обернулся ещё раз, не к крыльцу, в другую сторону. На восточный край деревни, туда, где за крышами стоял коровник. Стоял, глядел секунд пять. Лицо у него было такое же, как вчера за столом, когда зазвенел чайник.

Потом сел в «Волгу» с моей стороны, на пассажирское, впервые сел не сзади, как полагается гостю, а вперёд, как местный. Может быть, вышло случайно. Может быть, нет.

Я завёл машину.

Бэла на крыльце уже была в шали: Валентина накрыла ей плечи. Кофту Бэла оставила на себе; шаль приняла. Кисти на перилах оставались белыми от холода, длинные.

Артур опустил стекло.

— До встречи, Дорохов.

Глава 3

Апрель в Курской области приходит не сразу. Конец марта — это ещё не весна, это разрешение на весну: снег осел, в полях открылись чёрные пятна пашни, по дороге от правления до фермы появилась первая колея, в которую можно угодить колесом. Утром лужи затягивает плёнкой; к обеду она ломается. Воздух сырой, ровный, без ветра; такой, что дышать легко, но за пазуху лезет холод.

Я был в правлении с восьми. На столе лежал десятипунктный план в раскрытом блокноте, рядом — пометки ручкой по ставропольской поездке: майские праздники, поезд через Курск с пересадкой, командировочное на двоих. Кравченко прислал телеграмму ещё в марте: «Ждём на майские. Татьяна уже составляет меню». Я перечитал её ещё раз и убрал в верхний ящик.

Артур молчал двадцать дней. Для другого это было бы затягивание; для Артура — нормальная скорость. Он сначала проверял решение на себе, потом на Бэле, потом ещё раз на реальности. Я не торопил. Когда человек переезжает в другую жизнь, спешка не помогает; помогает тишина с той стороны.

В половине одиннадцатого занесли почту. Газеты, два конверта, телеграмма от Тополева по семенному. Я разбирал стопку, когда дверь открылась без стука и в кабинет вошёл Лёха.

Он был без шапки. Куртка нараспашку. Лицо — белое, с теми лёгкими красными пятнами на скулах, какие бывают у деревенского мужика, который последние полчаса бежал.

— Павел Васильевич, — он остановился у двери, не входя дальше двух шагов.

— Ну, — отозвался я и отложил почту в сторону.

— Машу повезли. Час назад. В райцентр.

Я закрыл блокнот и отодвинул его на угол стола.

— Сама шла или уже плохо ей было?

— Сама. Воды отошли с утра, мы ждали, она сказала, нормально. Потом схватки. Я в ФАП, Варвара сразу в скорую. Скорая увезла, я за тобой.

— Сел, Лёш, — и я указал на стул у стола.

Он сел. Не на стул для посетителей, а на край моего стола, и тут же встал. Я указал ему на стул второй раз. Он сел туда, куда показано.

Я подвинул к нему графин с водой и стакан.

— Пей, — и я подвинул стакан ближе к нему.

Лёха налил, но не выпил. Стакан стоял у него в руках, и было видно, как пальцы дрожат — не сильно, мелко, как у человека, который трое суток не спал и сейчас собирается не спать ещё трое.

— Павел Васильич. Я не знаю, что делать.

— Ничего сейчас не надо. Поедешь к ней. Один поедешь или с матерью?

— Один, — ответил он, как через силу. — Мать в Залесье, ей пешком два часа. Не успеет.

— Ясно. УАЗик возьмёшь — ключи у дежурного, я скажу выдать. По дороге заедешь к Зинаиде Фёдоровне, передашь от меня: вечером я её привезу к тебе в больницу. Понял?

Он смотрел на меня, не понимая.

— А Зинаиду, Павел Васильич, зачем?

— Затем, что ты в коридоре сидеть будешь. Один. До утра, может быть. Я тебя одного не оставлю.

Лёха не ответил, только поставил стакан, встал, дошёл до двери и обернулся, держась за косяк.

— Павел Васильич. А если…

— Лёх. Пока «если» нет. Есть Маша в роддоме, ребёнок на подходе, Варвара по своим каналам уже всех в больнице предупредила. В деревне тоже узнают раньше, чем ты до райцентра доедешь. Ты к ней. Я следом.

Он закрыл дверь с той осторожностью,